Глава 20

Прошло два месяца после нашего возвращения в Блэквуд-Холл.

Зима стояла на редкость мягкая. Снег падал почти каждый день, но не лютый, не колючий, а пушистый, тихий, укрывающий сад и поля белым покрывалом, из-под которого кое-где проглядывала тёмная земля. Дом дышал теплом. Во всех каминах горел огонь, и даже в самых дальних коридорах воздух был сухим и уютным. Я привыкла к этому дому, к его запахам, к его звукам, к тому, как по утрам просыпалась в объятиях Грейсона и чувствовала, что я дома.

Я стояла у окна в гостиной, глядя, как за стеклом кружатся медленные снежинки, и чувствовала, как внутри поднимается что-то новое. Не только любовь к этому человеку, который сидел за столом и читал письма. Не только благодарность за то, что я здесь, что я жива, что у меня есть будущее. А что-то ещё. Тёплое, почти пугающее в своей неизбежности.

Грейсон поднял голову от бумаг.

— Ты стоишь у окна уже час. Что ты там видишь?

— Снег, — ответила я, не оборачиваясь.

— И что в нём такого?

— Он белый и чистый. Он укрывает всё, что было до. Грязь, уродство, зиму. А весной растает, и останется только чистая земля.

Грейсон отложил письма.

— Ты становишься поэтичной. Это не похоже на тебя.

Я наконец обернулась.

— Просто я думаю.

Грейсон поднялся и подошёл ко мне. В его взгляде мелькнула тревога.

— Ты бледна. И ты не притронулась к завтраку.

— Я не хочу есть, — ответила я, хотя внутри всё переворачивалось при одном упоминании о еде.

— Ты всегда хотела есть. Ты говорила, что я должен есть, потому что я растущий мужчина. Что скажешь теперь?

— Теперь я скажу, что ты становишься навязчивым. И что я не голодна.

— Ты не голодна уже три дня. Это не похоже на тебя.

Я смотрела на Грейсона и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не страха, не тревоги, а чего-то другого. Я ждала этого момента несколько дней, хотела убедиться. Моё тело подсказывало мне что-то новое, незнакомое. Тошнота по утрам, лёгкая усталость, странная чувствительность к запахам. Я знала эти признаки.

— Грейсон, — произнесла я, и голос мой дрогнул. — Я думаю, я ношу твоего ребёнка.

Он замер. Его лицо, только что насмешливое и спокойное, вдруг стало серьёзным. Он смотрел на меня так, будто я сказала ему, что война началась.

— Ты уверена?

— Нет. Но я чувствую. У меня тошнит по утрам, меня укачивает от запаха жареного мяса, я не могу смотреть на жирную пищу. И у меня не было... Ну, ты понимаешь.

Он подошёл ближе, взял меня за руки.

— Как долго?

— Месяц. Может быть, чуть больше.

— Ты не шутишь?

— Я никогда не шучу о таких вещах. Я хочу, чтобы ты знал. Но я не хочу говорить об этом, пока доктор не подтвердит.

— Я пошлю за ним сегодня же.

— Не нужно. Завтра. Сейчас я хочу побыть с тобой.

Он прижал меня к себе, обнял так крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала, как его сердце бьётся у моей щеки, и думала о том, как сильно я люблю этого человека. Люблю так, что готова родить ему ребёнка. Люблю так, что не боюсь боли и страха.

— У нас будет ребёнок, — прошептал он мне в волосы.

— Я знаю. И я боюсь.

— Чего?

— Всего. Что что-то пойдёт не так. Что я не справлюсь. Что ребёнок...

— Ничего не пойдёт не так. Ты справишься. Ты справлялась с большим. Ты самая сильная женщина, которую я знаю.

— Я не знаю, как быть матерью.

— Я тоже не знаю, как быть отцом. Но мы научимся. Вместе.

******

Доктор подтвердил мои предположения через два дня. Он был тем же, что лечил Грейсона, пожилой, с усталыми глазами и спокойными руками. Он осмотрел меня, задал несколько вопросов, помолчал, а потом улыбнулся и поздравил. Срок был около месяца.

Когда он ушёл, Грейсон опустился передо мной на колени, взял мои руки в свои и заглянул в глаза.

— Ты будешь отцом, — сказала я.

Он улыбнулся. Так, как я никогда не видела его улыбающимся. Искренне, широко, как мальчишка.

— Ты уверена?

— Уверена. И я хочу, чтобы ты знал одну вещь. Я не собираюсь лежать в постели и ждать, пока ребёнок родится. Я буду гулять, я буду делать всё, что делала раньше. Только чуть осторожнее.

Его улыбка исчезла.

— Ты не можешь гулять на морозе.

— Могу. И буду. Если ты попытаешься запретить мне, я прикажу слугам заклеить тебя в твоей комнате.

— Ты не посмеешь.

— Посмею. Ты забыл, кто я? Я та, что приехала к тебе под дождь и перевернула твою жизнь.

В его глазах мелькнула знакомая искра.

— Ты невыносима.

— Я герцогиня. Мне позволено быть невыносимой.

*****

Беременность протекала легко, хотя Грейсон пытался сделать из меня инвалида. Он запрещал мне подниматься по лестнице без сопровождения, носить тяжёлые вещи, стоять у открытого окна. Я высмеивала его заботу, но он не сдавался.

— Ты не можешь гулять одна, — заявил он, когда я надела плащ и собралась выйти в сад.

— Могу. Ты пойдёшь со мной или я пойду одна.

— Я пойду. Но если ты упадёшь, я не отвечаю за последствия.

— Если я упаду, я упаду. Но я не упаду. Я осторожна.

— Осторожна, — фыркнул Грейсон. — Ты ворвалась в мой дом под дождь, ты чуть не умерла от лихорадки, ты...

— Я жива. И я рожу тебе здорового ребёнка. Прекрати беспокоиться.

— Я не беспокоюсь.

— Ты беспокоишься. И это так мило.

— Я вовсе не милый.

— Ты самый милый герцог в Англии.

Он рассмеялся. Громко, свободно, как не смеялся много лет.

— Ты убьёшь меня.

— Не убью. Ты мне нужен живым!

*****

Весна пришла внезапно. Снег растаял, и земля, чёрная и влажная, задышала. В саду зацвели первые подснежники, а за ними крокусы и нарциссы. Я ходила на прогулки каждый день, и Грейсон, несмотря на все свои возражения, сопровождал меня.

К лету мой живот округлился, и я чувствовала, как внутри шевелится новая жизнь. Грейсон часто гладил мой живот, прижимался к нему ухом и уверял, что слышит её.

— Ещё рано, — смеялась я. — Она ещё не говорит.

— Она говорит, — настаивал он. — Я слышу.

Я не могла спорить с ним…

****

Роды начались в конце сентября, когда сад стоял в золоте и багрянце, а яблони гнулись под тяжестью плодов. Я лежала в постели, сжимая руку Грейсона, и чувствовала, как боль приходит волнами.

— Ты не должен здесь быть, — простонала я сквозь зубы.

— Я должен. И я не уйду.

— Это не для мужчин.

— Я твой муж. Я буду здесь.

Доктор сидел у моей постели и командовал, а я сжимала руку Грейсона и думала о том, что это самый важный момент в моей жизни.

— Сделайте глубокий вдох,ваша светлость, — сказал доктор. — И тужитесь.

Я сделала глубокий вдох и изо всех сил потянула. Боль была невыносимой, но я знала, что это пройдёт.

— Ещё, — скомандовал доктор.

— Я не могу, — выдохнула я.

— Ты можешь, — шепнул Грейсон, вытирая пот с моего лица. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Ты справишься.

— Я люблю тебя, — так же прошептала я.

— Я знаю, — ответил он, крепче сжимая мою руку.

Я сделала ещё один вдох, и крик ребёнка разорвал тишину.

— У вас девочка,ваши светлости, — объявил доктор.

Грейсон взял малышку на руки и посмотрел на неё таким взглядом, что у меня перехватило дыхание. В его глазах стояли слёзы.

— Она похожа на тебя, — выдохнул он.

— Она похожа на нас, — поправила я.

— Виктория, — произнёс он, глядя на крошечное личико. — Моя маленькая Виктория.

Он принёс её ко мне, и я взяла её на руки. Она была лёгкой, тёплой, живой. Моя дочь. Наша дочь.

— Я люблю тебя, Виктория, — прошептала я. — Я люблю тебя больше жизни.

Грейсон поцеловал меня в лоб.

— Я тоже. И я люблю тебя.

Я смотрела на него, на нашу дочь, на его руки, которые держали её, на его глаза, полные слёз, и думала о том, что мы сделали это. Мы выжили. Мы справились. Мы стали семьёй.

— Грейсон.

— Да?

— Спасибо тебе. За всё.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что ты ждал. За то, что ты поверил.

— Я всегда буду ждать. И я всегда буду верить.

******

В комнате было тихо. Виктория спала у меня на руках, и я смотрела на её крошечное лицо, на её ручки, на то, как она дышит. Грейсон сидел рядом, и мы молчали, но тишина была не тяжёлой, а лёгкой, как снег за окном.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Да, — ответила я просто.

— Ты не жалеешь, что осталась?

— Нет, — сказала я. — Я никогда не жалела.

Он взял мою свободную руку и сжал её.

— Я тоже.

Я посмотрела на него, на его усталое, но счастливое лицо, на глаза, в которых отражался свет свечей, и поняла, что это главная победа. Не над мачехой, не над братом, не над ложью и страхом. Победа над одиночеством. Победа над тем, что мы оба боялись признать: что мы нужны друг другу.

— Я люблю тебя, — произнесла я сквозь слёзы.

Он наклонился, поцеловал меня в лоб.

— Я тоже люблю тебя.

И мы смотрели на огонь в камине, на снег, который снова начинал падать за окном, на нашу дочь, которая спала у меня на руках.

Это было начало. Нашей жизни. Нашей семьи. Нашего будущего.