Глава 4

Я вышла из библиотеки быстрым шагом, но, оказавшись в коридоре, остановилась и прислонилась спиной к холодной каменной стене.

Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла унять дрожь в руках. Разговор с Грейсоном вымотал меня больше, чем я ожидала. Он смотрел на меня так, будто пытался заглянуть под кожу, будто искал там ответы на вопросы, которые сам себе боялся задать.

«Кто вы?» — спросил он.

Я не ответила. Потому что правда — что я из другого века, из другой страны, из чужой жизни,прозвучала бы как бред сумасшедшей. Он бы не поверил. Или поверил бы и запер меня в комнате с доктором.

Нет. Правду он узнает потом. Когда начнёт доверять мне. То есть если начнёт.

Я прошла по коридору, не зная, куда идти. Дом был огромным, и я ещё не успела его изучить. Вчера, когда мы приехали, было темно, и Молли сразу провела меня в спальню. Сегодня утром я спустилась в библиотеку, единственное место, которое показалось мне безопасным.

Теперь мне нужно было найти Грейсона. Я хотела продолжить разговор, задать ему ещё несколько вопросов о Фэрбенксе, о той ночи, о свидетелях. Но он ушёл из библиотеки сразу после меня, и я понятия не имела, где его искать.

Я остановила горничную, которая проходила мимо с охапкой свежего белья. Девушка была молодой, с веснушчатым лицом и испуганными глазами, видимо, новенькая.

— Извините, — сказала я. — Вы не знаете, где его светлость?

Девушка покраснела и присела в книксене.

— Их светлость, кажется, пошли в грот, ваша светлость. Они часто купаются там по утрам.

— В грот? — переспросила я.

— Это бассейн, — пояснила девушка, ещё больше краснея. — В цокольном этаже. Там горячие источники.

Я поблагодарила её и двинулась в сторону лестницы. Цокольный этаж значил, что нужно спустится вниз. Я шла по широкой каменной лестнице, миновала несколько дверей, за которыми слышались голоса слуг и звон посуды, и оказалась в длинном коридоре с низким сводчатым потолком. Здесь было прохладно и сыро, пахло известью и старой кладкой. Свечи в нишах горели тускло, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Коридор заканчивался массивной дубовой дверью, окованной железом. Я подошла к ней и прислушалась. За дверью было тихо, и слышался только мерный звук, похожий на плеск воды.

Я толкнула дверь.

Она открылась беззвучно, и я шагнула внутрь.

Грот оказался небольшим, но красивым помещением, вырубленным прямо в скале. Стены были неровными, с выступами и углублениями, кое-где облицованными тёмно-зелёной мозаикой. Свет проникал через узкие окна под самым потолком, и в этом приглушённом, рассеянном свете всё вокруг казалось подводным, нереальным. В центре комнаты находился бассейн. Овальный, глубиной не меньше двух метров, с водой такого чистого изумрудного оттенка, что я сразу поняла: здесь действительно бьют горячие источники.

И в этом бассейне, прислонившись спиной к противоположному краю, полулежал Грейсон.

Он был совершенно обнажён.

Я замерла на пороге, и время для меня остановилось. Вода доходила ему до подбородка, но грудь и плечи были видны. Широкие, мускулистые, с чёткими линиями мышц, которые я не ожидала увидеть под его сюртуком и рубашкой. Кожа была смуглой, с лёгким блеском от воды. Влажные волосы прилипли ко лбу и затылку, и несколько прядей падали на глаза, закрывая их. Он выглядел расслабленным, почти беззащитным. Совсем не таким, как час назад в библиотеке, когда он сжимал кулаки и сверлил меня взглядом.

Я должна была уйти. Я знала, что должна уйти. Вместо этого я сделала шаг вперёд, и моя нога зашуршала по каменному полу.

Грейсон открыл глаза.

Он увидел меня. Я увидела, как его лицо изменилось. Расслабленность тут же исчезла, сменившись сначала изумлением, потом чем-то ещё, что я не успела распознать. Он не сделал попытки прикрыться, не нырнул под воду, не отвернулся. Он просто смотрел на меня, и вода вокруг него чуть колыхалась от движения его тела.

— Ваша светлость, — сказал Грейсон, и в его голосе не было ни смущения, ни гнева. Только лёгкая насмешка. — Вы не постучались.

— Дверь была не заперта, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И я не знала, что вы… Принимаете ванну.

— Это не ванна, — поправил он. — Это бассейн. Купальня. Мой отец построил её по образцу римских терм. Вы, вероятно, заметили мозаику на стенах.

Грейсон говорил о мозаике. Он находился голым в бассейне и говорил о мозаике, словно это было самым обычным делом в мире.

— Я заметила, — сказала я, делая ещё один шаг вперёд. — Очень красиво.

— Вы покраснели, — заметил он.

— Вам показалось.

— Мне не показалось. — Грейсон чуть приподнялся, и вода спустилась ниже, открывая его ключицы и верхнюю часть груди. — У вас щёки розовые, и вы смотрите куда угодно, только не на меня.

Он был прав. Я смотрела на мозаику, на потолок, на свои руки… Куда угодно, но только не на него. Потому что если бы я посмотрела на него, я бы, кажется, забыла, зачем пришла.

— Я пришла поговорить, — сказала я, делая над собой усилие и переводя взгляд на его лицо. — А не купаться.

— Я вижу, — ответил он. — Вы полностью одеты. Это несколько несправедливо, вам не кажется?

— Я не собираюсь раздеваться, ваша светлость!

— Жаль, — сказал Грейсон, и в этом коротком слове прозвучало столько наглой самоуверенности, что у меня перехватило дыхание.

— Вы невыносимы! — гневно выпалила я.

— Я герцог, — поправил он. — Мне позволено быть невыносимым.

Он оттолкнулся от бортика и поплыл ко мне. Медленно, мощными гребками, и я видела, как движутся его плечи, как вода стекает по его спине, когда он приближается. Я сделала шаг назад, но споткнулась о порог и чуть не упала.

Грейсон остановился у края бассейна, в двух шагах от меня, и посмотрел на меня снизу вверх. Вода доходила ему до пояса.Теперь я видела это отчётливо, потому что он стоял, а не лежал. И я видела его торс. Широкий, с чёткими мышцами, с тёмными волосками на груди, с тонкой полоской, уходящей вниз, под воду. На груди, чуть ниже ключицы, белел старый шрам. Длинный, похожий на след от удара.

— В библиотеке вы смотрели на меня, — начал он, — как на врага. А теперь вы смотрите на меня, как на… На что?

— Как на наглеца! — ответила я, стараясь не смотреть ниже его подбородка.

— Неправда, — возразил он. — Вы смотрите на меня, как женщина смотрит на мужчину. Впервые с тех пор, как мы знакомы.

— Вы ошибаетесь, — сказала я, но голос мой дрогнул.

— Я никогда не ошибаюсь, — парировал он. — Особенно когда дело касается женщин.

Грейсон опёрся локтями о край бассейна и чуть приподнялся, так что вода спустилась ещё ниже, открывая его живот и верхнюю часть бёдер. Я сделала ещё шаг назад и упёрлась спиной в дверной косяк.

— Зачем вы пришли, Аурелия? — поинтересовался он, и насмешка исчезла из его голоса. — Вы хотели что-то сказать? Говорите.

Я глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь.

— Я пришла сказать, что если вы мне не верите,если вы по-прежнему считаете меня лгуньей и предательницей, — то нам лучше расстаться. Я прошу развода.

Грейсон замер. Его лицо, ещё секунду назад насмешливое и расслабленное, окаменело.

— Развода? — переспросил он тихо.

— Да, — утвердительно сказала я. — Развода. Или раздельного проживания. Я не собираюсь жить с мужчиной, который смотрит на меня как на врага и каждую ночь пьёт бренди с сомнительными женщинами.

Он молчал. Течение в бассейне успокоилась, и в тишине было слышно, как где-то капает вода.

— Вы не можете просить развода, — сказал наконец Грейсон. — Женщина не может просить развода. Это решает мужчина.

— В церкви перед Богом мы давали клятвы друг другу, — спокойно ответила я. — Значит, и просить развода мы можем друг у друга. И я прошу.

Он выпрямился во весь рост, и я увидела его целиком — мокрого, обнажённого, и прекрасного в своей ярости. Вода стекала по его груди, по животу, по бёдрам, и я заставила себя смотреть ему в глаза.

— Вы не понимаете, чего просите, — сказал Грейсон, и в его голосе зазвучали стальные ноты. — Развод — это скандал. Это позор для обеих семей. Вы будете изгоем. Ни один порядочный дом не примет вас. Ни одна женщина не подаст вам руки. Вы умрёте в одиночестве, в какой-нибудь деревушке, под чужим именем.

— Я готова, — сказала я. — Лучше одиночество, чем жизнь с человеком, который меня ненавидит.

— Я не ненавижу вас, — сказал он тихо.

— Тогда что вы чувствуете? — спросила я.

Грейсон не ответил. Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и я видела, как на его скулах ходят желваки.

— Я не дам вам развода, — наконец выпалил он.

— Тогда я уеду, — ответила я. — Я вернусь в Хоторн-хаус или сниму дом в Лондоне. Буду жить отдельно. Вы будете платить мне содержание, как и положено по закону, и мы не будем видеться.

— Вы не можете уехать без моего разрешения, — возразил он.

— Могу, — гневно ответила я. — И уеду!

Грейсон вышел из бассейна.

Я не ожидала этого. Я думала, он будет спорить, кричать, угрожать — но не выходить из воды, не стоять передо мной голым, с катящимися по телу каплями, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу. Он был великолепен — и это было ужасно. Потому что я не должна была думать о нём так. Потому что он был моим врагом.

Он сделал шаг ко мне. Я вжалась спиной в дверной косяк, но отступать было некуда.

— Вы не уедете, — спокойно сказал он. — Потому что вы хотите доказать свою невиновность. Вы хотите найти Фэрбенкса и заставить его говорить. И вы не сможете сделать этого, если будете прятаться в Хоторн-хаусе или в лондонском особняке.

— Смогу, — ответила я, но голос прозвучал неуверенно.

— Не сможете, — повторил Грейсон. — Вы останетесь здесь. В Блэквуд-Холле. Потому что отсюда вы сможете действовать. Потому что здесь у вас есть свобода. Моя мать не будет вмешиваться. Слуги будут выполнять ваши приказы. Вы сможете писать письма, посылать людей в Лондон, нанимать сыщиков. Здесь вы хозяйка. А в Хоторн-хаусе вы будете пленницей.

Я молчала. Он был прав. И это ужасно бесило.

— Хорошо, — согласилась я. — Я останусь. Но на моих условиях.

— Каких? — спросил он.

— Мы не будем жить как муж и жена, — сказала я. — У меня будет своя спальня. Вы не будете входить в неё без моего разрешения. Я не буду вмешиваться в ваши дела, а вы — мои. Я буду заниматься расследованием, а вы — тем, чем вы занимались до моего приезда. Пить, играть в карты и развлекаться с сомнительными женщинами.

Грейсон усмехнулся.

— Вы ревнуете?

— Нет, — стараясь говорить невозмутимо ответила я. — Мне всё равно.

— Лжёте, — сказал он. — Вы ревнуете. И это хорошо.

— Почему это хорошо?

— Потому что если вы ревнуете — значит, я вам не безразличен, — ответил Грейсон. — А если я вам не безразличен — значит, у нас есть шанс.

Он подошёл ещё ближе. Теперь нас разделяло меньше шага. Я чувствовала жар его тела, чувствовала запах воды и мыла, смешанный с запахом его кожи. — Я не дам вам развода, — повторил он. — Но я частично согласен на ваши условия. Вы будете жить в Блэквуд-Холле, заниматься своими делами, искать правду. Я не буду к вам прикасаться. Я не буду входить в вашу комнату. Я не буду вмешиваться.

— И? — спросила я, чувствуя, что это не всё.

— И я ставлю одно условие, — сказал он. — Если вы согласитесь на него — я подпишу любые бумаги, какие вы захотите. Через год, через два, через пять. Когда вы докажете свою невиновность или когда поймёте, что доказать её невозможно.

— Какое условие? — нервно спросила я.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы родите мне наследника, — просто сказал он.

Я замерла.

— Что?

— Вы слышали, — сказал он. — Мне нужен наследник. Сын, который продолжит род. Я не хочу снова жениться. Не хочу проходить через всё это — сватовство, помолвку, свадьбу. Не хочу рисковать, что следующая жена окажется такой же…-Он запнулся, подбирая слово. — Что следующая жена разобьёт мне сердце.

— Вы предлагаете мне стать лишь матерью вашего наследника? — спросила я, чувствуя, как гнев поднимается в груди.

— Я прошу вас выполнить свой долг, — сказал он. — Вы моя жена. У нас есть брачный контракт. По закону вы обязаны дать мне наследника.

— По закону я обязана делить с вами постель, — возразила я. — Но не обязана рожать детей.

— Вы обязаны, — сказал он. — Брачный контракт, который подписал ваш отец, чётко оговаривает: в случае отсутствия наследника мужского пола в течение трёх лет, герцог имеет право требовать развода.

— Вы этого хотите? — спросила я. — Развода?

— Нет, — сказал Грейсон. — Я хочу наследника. А потом делайте что хотите. Можете уехать в Лондон, можете жить в Хоторн-хаусе, можете путешествовать по Европе. Я не буду вас удерживать.

— А если я откажусь?

— Тогда вы останетесь здесь, в Блэквуд-Холле, и мы будем жить под одной крышей как кошка с собакой, — заявил он. — Я не дам вам развода. Вы не сможете уехать без моего разрешения. И мы будем мучить друг друга до конца наших дней.

Грейсон говорил спокойно, ровно, но я видела, что он не шутит. Он был готов на это. Он был готов на годы войны, на ежедневные перепалки, на ненависть, которая будет разъедать нас обоих.

— Вы чудовище! — возмущено воскликнула я.

— Я герцог, — спокойно ответил Грейсон. — Мы все чудовища, когда речь идёт о продолжении рода.

Я смотрела на него и думала. О том, что он прав. Я не смогу вести расследование, если буду прятаться в Хоторн-хаусе. О том, что мне нужна свобода, а свободу он даст мне только в обмен на наследника. О том, что я не хочу рожать ребёнка от мужчины, который меня не любит и которому я не доверяю.

Но я также думала о том, что у меня нет выбора.

— Хорошо, — сказала я. — Я согласна.

Грейсон прищурился.

— Так быстро? — спросил он. — Я ожидал большего сопротивления.

— Разве сопротивление имеет смысл? — спросила я. — Вы поставили условия. Я их приняла. Но я добавлю к ним свои.

— Какие? — с интересом спросил он, внимательно глядя на меня своими серо-зелёными глазами.

— Первое: ребёнок будет зачат только тогда, когда я сама этого захочу. Вы не будете принуждать меня. Вы не будете входить в мою комнату без моего приглашения. Вы не будете прикасаться ко мне без моего согласия.

— Согласен, — быстро сказал он.

— Второе: вы поможете мне в расследовании. Вы дадите мне людей, лошадей, деньги. Вы напишете письма в Лондон, чтобы найти Фэрбенкса. Вы будете моим союзником, а не врагом.

Он помолчал.

— Согласен, — сказал он наконец.

— Третье: когда я рожу наследника — вы подпишете бумаги о раздельном проживании. Я уеду. Вы останетесь. Мы не будем видеться, если только этого не потребуют обстоятельства.

Грейсон смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я не отводила глаз.

— Согласен, — вновь произнёс он.

— Тогда мы договорились, — продолжила я.

— Договорились, — повторил Грейсон.

Он протянул руку. Такую мокрую и горячую. Я пожала её, чувствуя, как его пальцы смыкаются вокруг моей ладони. Кожа была шершавой, с мозолями — руки человека, который держит не только перо, но и шпагу, и поводья.

— Вы проиграете, — вдруг сказал он тихо.

— В чём? — спросила я.

— Вы думаете, что сможете жить со мной под одной крышей, делить со мной постель, родить мне ребёнка — и не полюбить меня, — сказал он. — Вы ошибаетесь.

— Это вы ошибаетесь, ваша светлость, — ответила я, высвобождая руку. — Я не из тех женщин, которые влюбляются в своих мучителей.

— Посмотрим, — сказал с высокомерной усмешкой заявил этот наглец.

Грейсон развернулся и пошёл к скамье, где лежала его одежда. Я отвернулась, чтобы не видеть его обнажённого тела, но краем глаза всё равно заметила, как играют мышцы на его спине, как вода стекает по ягодицам и ногам.

— Вы можете идти, — сказал он, не оборачиваясь. — Или остаться и полюбоваться. Я не против.

— Вы наглец! — возмущено воскликнула я, выходя за дверь.

— Я герцог, — услышала я его смех.

Я вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной каменной стене. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. Щёки горели. Руки дрожали.

Я только что согласилась родить ребёнка мужчине, который меня ненавидит. Мужчине, который бросил меня в день свадьбы. Мужчине, который стоял передо мной голым и предлагал сделку.

«Вы думаете, что сможете жить со мной под одной крышей, делить со мной постель, родить мне ребёнка — и не полюбить меня».

Он был уверен в себе. Слишком уверен.

Но он не знал, кто я на самом деле. Он не знал, что я из другого века, из другой жизни. Он не знал, что я уже пережила предательство, уже научилась не доверять мужчинам, уже построила вокруг себя стену, которую невозможно разрушить.

Или всё-таки можно?

Я тряхнула головой, отгоняя эту мысль.

Нет. Я не влюблюсь в него. Я буду выполнять свою часть сделки. Рожу наследника, получу свободу и уеду. А он останется здесь, в своём Блэквуд-Холле, со своими книгами, своими гостями и своей ненавистью.

Я выпрямилась и пошла по коридору, стараясь, чтобы шаги были твёрдыми.

Сзади, из грота, донеслись приглушённые звуки. Грейсон одевался. Я не оборачивалась.

Впереди были месяцы жизни под одной крышей с человеком, который одновременно притягивал и отталкивал меня. Месяцы перепалок, споров, искушений. Месяцы, которые должны были закончиться либо моей победой, либо моим падением.

Я не знала, чем это кончится.Но я знала одно: я не сдамся!