Глава 5

Грейсон стоял у скамьи, на которой лежала его одежда, и смотрел на дверь, за которой только что исчезла Аурелия.

Она ушла. Хлопнула дверью. Не сильно, но достаточно, чтобы эхо разнеслось по гроту. Теперь в помещении было тихо, только вода плескалась о бортики бассейна да капало где-то с потолка.

Он не двигался. Стоял голый, мокрый, сжимая в руке полотенце, которое так и не поднёс к телу. Вода стекала по груди, по животу, по ногам, собиралась в лужицу на каменном полу. Грейсон не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал, кроме пульсирующего, почти болезненного желания, которое скрутило внутренности в тугой узел.

— Проклятье, — прошептал он одними губами.

Грейсон хотел Аурелию. Он хотел эту женщину — свою жену, которую он бросил, которую ненавидел, которой не верил. Он желал её так неистово, что дыхание сбивалось и рвалось из груди, руки дрожали от жгучего нетерпения, а внизу разгоралось тугое, почти мучительное напряжение, не оставлявшее ни тени сомнения в силе его желания.

Грейсон хотел её, когда она стояла на пороге и смотрела на него — не на его лицо, а на его тело, и не могла скрыть этого взгляда, как ни старалась. Он хотел её, когда она говорила о разводе, о свободе, о том, что не будет жить с мужчиной, который её ненавидит. Грейсон хотел её, когда она согласилась на его условие — родить наследника, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который он увидел вчера вечером.

Грейсон провёл рукой по лицу, стирая капли воды, и тяжело выдохнул.

Он был зол. Зол на себя, на Аврелию, на всё это проклятое положение, в котором он оказался. Он герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, мужчина, которого боялись и уважали, и он не мог справиться с собственным телом, которое тянулось к женщине, предавшей его.

«А если она не предавала?» — вдруг послышался внутренний голос. — «А если она говорит правду?»

Грейсон тут же отогнал эту мысль. Аурелия была опасной. Если он поверит ей,если позволит себе поверить, что та ночь в оранжерее была не тем, чем казалась,тогда вся его жизнь за последние дни превратится в фарс. Тогда его гнев, его отъезд, его унижение — всё окажется напрасным. Тогда он будет не прав.

А Грейсон не мог быть не прав. Он был герцогом. Он всегда был прав.

Грейсон наконец взял полотенце и начал вытираться. Резкими, злыми движениями, растирая кожу до красноты. Он вытер грудь, живот, руки, ноги, потом набросил полотенце на плечи и подошёл к скамье, где лежала одежда.

Грейсон одевался медленно, с трудом застёгивая пуговицы на рубашке — пальцы не слушались, дрожали. Он вспомнил лицо Аурелии, когда она смотрела на его шрам. Её глаза расширились, губы приоткрылись, и она замерла, как лань перед бегством. Она хотела убежать. Но не убежала. Она стояла и смотрела.

И он стоял и смотрел на неё. На её платье — скромное, тёмно-синее, с высоким воротником, которое скрывало всё, что должно быть скрыто, но при этом подчёркивало тонкую талию и округлость бёдер. На её волосы уложенные в простой узел, из которого несколько прядей выбились и падали на шею, и он хотел убрать их, провести пальцами по её затылку, наклониться и…

Грейсон затянул шейный платок так сильно, что чуть не задушил себя, и ослабил узел.

— Харрис! — крикнул он, хотя не знал, услышит ли его дворецкий.

Дверь открылась почти сразу. Харрис стоял на пороге с непроницаемым лицом, делая вид, что не замечает, в каком состоянии находится его хозяин.

— Вы звали, ваша светлость?

— Принесите бренди в мой кабинет, приказал Грейсон. — И распорядитесь, чтобы через час подали завтрак в малой столовой. Я буду завтракать один.

— Слушаюсь, ваша светлость, — ответил Харрис и исчез.

Грейсон натянул сапоги, поправил сюртук и вышел из грота. Он шёл по коридору быстрым шагом, не глядя по сторонам. Слуги, попадавшиеся навстречу, прижимались к стенам и опускали глаза. Они знали: когда герцог в таком настроении, лучше не попадаться ему под руку.

В кабинете уже горел камин, и на столе стоял графин с бренди и пустой бокал. Грейсон налил себе щедрую порцию, выпил залпом, не чувствуя вкуса, и налил ещё.

Он сел в кресло у камина и уставился на огонь.

«Ты дурак, Грейсон», — сказал он себе. «Ты сам загнал себя в ловушку. Ты сам предложил Аурелии сделку. Ты сам сказал: роди мне наследника и будь свободна. Что ты ожидал? Что она бросится тебе на шею? Что она скажет: „О да, ваша светлость, я с радостью рожу вам сына, потому что я безумно вас люблю“?»

Аурелия не бросилась. Она согласилась. Холодно, спокойно, как будто речь шла о покупке лошади или аренде дома. Она поставила свои условия, он принял их, и они ударили по рукам.

Аурелия не дрожала, когда говорила о ребёнке. Она не краснела, не опускала глаза. Она смотрела на него в упор, и в её взгляде не было ни страха, ни желания — только холодная решимость.

И это бесило его больше всего.

Грейсон хотел, чтобы Аурелия боялась. Хотел, чтобы она умоляла. Хотел, чтобы она плакала и говорила, что не виновата, что он должен ей верить, что она сделает всё, что он скажет, только бы он не выгонял её.

Вместо этого его дражайшая супруга приехала сама. Ворвалась в его дом, в его гостиную, в его жизнь. Устроила скандал при гостях. Обвинила его в том, что он её не выслушал. И заставила его — его, герцога Уэстклиффа! — оправдываться.

Грейсон допил второй бокал и налил третий.

Он думал о том, как Аурелия стояла на пороге грота. Как её глаза скользнули по его телу. Быстро, украдкой, но он всё видел. Он видел, как расширились её зрачки, как приоткрылись губы, как дрогнули ресницы. Она хотела его. Он был в этом уверен. Она хотела его так же сильно, как он хотел её, но она не показывала этого. Она прятала желание под маской холодного спокойствия.

«Она играет», — подумал он. «Она играет в недотрогу, в оскорблённую добродетель, в женщину, которую можно купить за свободу. Но я видел её глаза. Я знаю, что она чувствует».

Грейсон поставил бокал на стол и провёл рукой по лицу. Голова слегка кружилась — бренди давал о себе знать, но не так, как вчера. Сегодня он пил не для того, чтобы забыться. Он пил, чтобы успокоиться.

Это не помогало.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Грейсон, не оборачиваясь.

Вошел Харрис.

— Ваша светлость, завтрак подан. И ещё… Герцогиня спрашивала, где вы. Я сказал, что вы в кабинете и не велели беспокоить.

— Правильно сделали, — согласился Грейсон. — Пусть завтракает одна. Я спущусь позже.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон остался один. Он смотрел на огонь, и в голове у него роились мысли. Злые, противоречивые, нелогичные.

Он должен был ненавидеть Аурелию. Он хотел ненавидеть её. Но тело не слушалось разума. Тело помнило, как она смотрела на него в гроте. Тело помнило каждый её жест, каждый вздох, каждое движение.

Грейсон встал и подошёл к окну. В саду было серо и пусто. Ветер срывал с деревьев последние листья, и они кружились в медленном, унылом танце. Где-то вдалеке прокричал ворон.

«Ты не должен её желать», — сказал он себе. «Она предала тебя. Она целовалась с другим. Она опозорила тебя перед всем светом. Ты не должен хотеть её. Ты не должен думать о ней. Ты не должен…»

Но он думал. И хотел. И не мог ничего с собой поделать!

Он подумал о том, что сказала ему вчера Аурелия: «Вы не спросили себя, почему я согласилась? Вы не подумали, что меня могли шантажировать?»

Шантаж. Это слово не выходило у него из головы. Если это правда, если Фэрбенкс действительно что-то имел на неё,тогда его гнев был направлен не на того человека. Тогда он должен был искать не виноватую жену, а того, кто заставил её сделать то, что она сделала.

Но кто? Кому было выгодно разрушить их брак?

Его мать? Нет. Она была довольна выбором сына. Аурелия была тихой, скромной, послушной — идеальная жена для герцога, по мнению вдовствующей герцогини.

Его друзья? Тоже нет. Они поздравляли его с женитьбой, желали счастья, шутили о наследниках.

Его брат Эдмунд?

Грейсон замер. Эдмунд. Младший брат, который никогда не скрывал, что завидует положению Грейсона. Который вечно жаловался на то, что ему, второму сыну, достаются крохи с барского стола. Который не раз говорил, что если бы не Грейсон, он был бы герцогом.

Эдмунд был в Лондоне в ту ночь. Или нет? Грейсон не помнил. Он не спрашивал брата, где тот был. Он вообще не думал об Эдмунде у него были другие заботы.

Но теперь он подумал.

— Харрис! — крикнул Грейсон.

Дворецкий появился в дверях мгновенно.

— Да, ваша светлость?

— Где сейчас лорд Эдмунд?

— Лорд Эдмунд в Лондоне, ваша светлость. Он приезжал на свадьбу, но уехал на следующий день.

— Он знал о том, что случилось в ночь перед свадьбой?

Харрис помедлил.

— Не могу знать, ваша светлость. Лорд Эдмунд не обсуждал со мной этого.

— Хорошо,можете идти.

Харрис вышел. Грейсон остался у окна, сжимая кулаки.

Эдмунд. Он всегда был завистливым, лживым, готовым на подлость. Но смог бы он зайти так далеко? Смог бы он нанять художника, чтобы тот соблазнил его невесту? Смог бы он разрушить брак собственного брата ради наследства?

«Да, — сказал внутренний голос. — Смог бы. Ты сам знаешь, на что способен Эдмунд».

Грейсон вспомнил, как пять лет назад Эдмунд проиграл в карты крупную сумму и потребовал, чтобы Грейсон заплатил его долги. Как он угрожал, что расскажет отцу о… О чём-то, чего не было. Как он врал, изворачивался, унижался.

Тогда Грейсон заплатил. Не потому, что боялся угроз, а потому, что не хотел скандала. Но после этого он стал держать брата на расстоянии.

А теперь — этот брак. Эта свадьба. Эта ночь в оранжерее.

Грейсон почувствовал, как в груди поднимается новая волна гнева. Не на Аурелию, а на того, кто мог быть настоящим виновником. Он ещё не знал, виновен ли Эдмунд, но он собирался это выяснить.

Он подошёл к письменному столу, сел и взял перо. Бумага была чистой, белой, и он смотрел на неё несколько секунд, подбирая слова. Потом начал писать.

«Дорогой Эдмунд, я надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии. Мне нужна твоя помощь. Приезжай в Блэквуд-Холл как можно скорее. Дело не терпит отлагательств. Твой брат, Грейсон».

Он перечитал письмо, сложил его, запечатал сургучом и поставил печать. Потом позвонил в колокольчик.

Вошедший лакей взял письмо и вышел.

Грейсон откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Если Эдмунд виновен, он испугается и начнёт заметать следы. Если не виновен — приедет и поможет. В любом случае, это был первый шаг к правде.

Он открыл глаза и снова позвонил в колокольчик. На этот раз вошёл Харрис.

— Гости всё ещё в доме? — спросил Грейсон.

— Так точно, ваша светлость. Лорд Мортон изволили проснуться и сейчас завтракают в гостиной. Лорд Честерфилд и мистер Блэквуд уехали на охоту, но обещали вернуться к вечеру. Дамы тоже здесь.

Грейсон кивнул. Ему не нужны были свидетели. Не нужны пьяные лица, женский визг, карты и пустые бутылки. Ему нужна была тишина. И Аурелия.

— Передайте лорду Мортону и остальным, что я благодарю их за визит, но вынужден просить их покинуть Блэквуд-Холл до наступления темноты. Скажите, что у меня неотложные дела. Пусть экипажи подадут через час.

Харрис не выразил удивления. Он слишком долго служил Грейсону, чтобы удивляться его приказам.

— Слушаюсь, ваша светлость.

— И ещё, — добавил Грейсон, когда дворецкий уже взялся за дверную ручку. — Чтобы ни одна душа не осталась в доме к семи вечера, кроме необходимой прислуги. Я ужинаю с герцогиней. Наедине.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон остался один. Теперь не останется ни гостей, ни шума, ни лишних глаз. Только он, Аурелия и тишина, в которой предстояло сказать самые важные слова.

Он подошёл к гардеробу и открыл дверцу.

Сюртуков было много — тёмно-синий, чёрный, серый, зелёный. Грейсон выбрал тёмно-синий, с серебряными пуговицами — тот, что особенно шёл к его глазам. Рубашку — белую, тонкого батиста, с кружевными манжетами. Шейный платок — шёлковый, пепельного цвета. Бриджи — чёрные, безупречно отглаженные. Сапоги — до блеска начищенные Харрисом.

Грейсон одевался медленно, тщательно, как перед важной встречей. Каждое движение было выверенным, каждое решение обдуманным. Он смотрел в зеркало и поправлял то шейный платок, то воротник, то манжеты.

Грейсон хотел быть безупречным.

Он хотел, чтобы Аурелия смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Он хотел, чтобы она думала о нём так же, как он думает о ней. С желанием, с болью, с отчаянием.

Закончив, Грейсон ещё раз оглядел себя в зеркале и остался доволен. Он был красив,он знал это. У него были правильные черты лица, выразительные серо-зелёные глаза, сильное тело. Женщины падали к его ногам, не дожидаясь приглашения. Он не привык добиваться. Он привык, чтобы добивались его.

Но сейчас Грейсон был готов добиваться. Потому что Аурелия стоила того.

Он вышел из спальни и направился вниз. Часы в холле показывали половину седьмого. Ужин был назначен на семь.

У него было полчаса, чтобы подготовиться. Он прошёл в малую столовую, проверил, как накрыт стол — белая скатерть, серебряные приборы, хрустальные бокалы, свечи в канделябрах. Всё было идеально.

— Зажгите свечи за десять минут до прихода ее светлости, — сказал он лакею. — И чтобы в камине был огонь.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Грейсон подошёл к окну и посмотрел в сад. Смеркалось. Небо на западе окрасилось в багряный цвет, обещая холодную ночь.

Он подумал о том, что скажет Аурелии. О том, как начнёт разговор. О том, как будет смотреть на неё через стол, как будет наливать вино, как будет касаться её руки, когда передаст солонку.

Он будет вежлив. Он будет терпелив. Он будет ждать.

Но он не отступит.

Он не отступит, потому что эта женщина — его жена. Потому что она носит его имя. Потому что она обещала родить ему наследника.

И потому что он — Грейсон Хоторн, пятый герцог Уэстклифф — никогда не проигрывает.

Он отошёл от окна, поправил шейный платок в последний раз и вышел в холл, чтобы встретить её.

Сердце колотилось где-то в горле, но лицо было спокойным, как у человека, который знает, чего хочет.

Грейсон знал, чего хочет.

Он хотел Аурелию.

И он собирался это получить!