Глава 6

Я поднялась к себе на второй этаж быстрым шагом, но, оказавшись за дверью своей спальни, остановилась и прислонилась спиной к дубовой створке.

Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла унять дрожь в руках. В гроте я держалась. Держалась из последних сил, но теперь, когда дверь закрыла меня от глаз Грейсона, от его обнажённого тела, от его низкого голоса, которым он говорил «вы покраснели», меня затрясло.

Я закрыла глаза и увидела его снова. Вода, стекающая по широким плечам. Мышцы, двигающиеся под кожей, когда он плыл ко мне. Шрам на груди. Белый, чуть выпуклый, такой близкий, что я могла бы дотронуться до него, если бы протянула руку.

— Чёрт, — прошептала я, растирая ладонями лицо. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я не должна была смотреть на него так. Я не должна была краснеть. Я не должна была позволять ему видеть, что он на меня действует. Но я смотрела. И краснела. И Грейсон это видел.

«Вы смотрели на меня, как женщина смотрит на мужчину», — сказал он.

И он был прав. Чёрт бы его побрал!

Я отошла от двери и прошла в глубь комнаты. Камин уже зажгли. Кто-то из слуг побывал здесь, пока меня не было,и в комнате было тепло и уютно. На столике у кресла стоял графин с водой и чистый стакан. Я налила себе воды, выпила залпом, потом налила ещё.

Вода была холодной, почти ледяной, и на мгновение жар, разлившийся по телу, отступил.

Я села в кресло-качалку у окна и посмотрела в сад. Я не знала сколько времени просидела так, придя в себя когда день клонился к вечеру, а небо на западе окрашивалось в бледно-розовый цвет. Деревья стояли голые, мокрые после вчерашнего дождя, и ветер всё ещё гонял по земле опавшие листья.

Я думала о том, что произошло за последние сутки.

Вчера утром я открыла глаза в чужом теле, в чужом веке, в чужой стране. Я ничего не знала. Ни как меня зовут, ни где я нахожусь, ни кто эти люди вокруг. У меня не было воспоминаний Аурелии. У меня не было никаких подсказок, кроме тех, что я могла вытянуть из разговоров с миссис Хилл, с Молли, и вдовствующей герцогиней.

И всё же я не впала в истерику. Я не забилась в угол, не начала кричать, не потеряла сознание. Я оделась, спустилась к завтраку, поговорила со свекровью, собрала вещи и поехала к мужу, которого никогда не видела.

Почему?

Я задумалась над этим вопросом, глядя на огонь в камине. В моей прошлой жизни, в Москве, в двадцать первом веке, я была дизайнером интерьеров. Я работала с людьми, которые не знали, чего хотят, которые меняли решения по десять раз, которые паниковали из-за цвета обоев. Я привыкла к хаосу. Я привыкла принимать быстрые решения. Я привыкла держать лицо, даже когда всё идёт не так.

Но дело было не только в этом.

Дело было в Кости.

Мой бывший жених. Тот, кто бросил меня за два дня до свадьбы, потому что ему прислали фотографии. Поддельные фотографии, где я была с другим мужчиной. Он не спросил меня. Не дал мне объяснить. Он просто пришёл, швырнул распечатки на стол и сказал: «Я всё знаю».

Я пыталась поговорить с ним. Я кричала, что это не я, что это фотошоп, что кто-то хочет нас рассорить. Костя не слушал. Он смотрел на меня с таким же холодным презрением, с каким вероятно Грейсон смотрел на Аурелию в день свадьбы.

И ушёл.

А я осталась. Одна. В пустой квартире, с разбитым сердцем и чувством, что меня обокрали. Украли моё будущее, мою любовь, мою веру в справедливость.

Я поклялась себе тогда: если мне когда-нибудь снова предъявят ложное обвинение, я не буду молчать. Я не буду плакать в углу. Я буду драться. Я докажу свою невиновность, даже если для этого придётся перевернуть весь мир.

И вот мир перевернулся. Буквально.

Я попала в прошлое, в тело женщины, которую обвинили в измене. Обвинили несправедливо, я чувствовала это каждой клеточкой своего нового тела. Та Аурелия, чьё тело я теперь носила, была невиновна. Её оклеветали. Её предали. Её бросили.

Как и меня.

И теперь у меня был шанс исправить то, что не удалось исправить в прошлой жизни. Доказать, что я, что она не виновата. Заставить Грейсона выслушать правду. И, может быть, обрести покой.

Но для этого нужно было играть по правилам этого мира. Или, точнее, заставить этот мир играть по моим правилам.

Я вспомнила разговор в гроте. Как Грейсон стоял передо мной. Голый, мокрый, прекрасный… И говорил о наследнике. Как он смотрел на меня. С вызовом, с желанием, с ненавистью. Как он сказал: «Вы думаете, что сможете жить со мной под одной крышей, делить со мной постель, родить мне ребёнка и не полюбить меня».

Он был уверен в своей победе. Он думал, что я сломаюсь, что я поддамся, что я упаду в его объятия, как только он щёлкнет пальцами.

Он ошибался.

Я не собиралась сдаваться. Но я собиралась дать ему бой. На его поле. По его правилам.

Если он хочет соблазнения. Что ж, он его получит. Но не так, как он ожидает. Я буду дразнить его. Я буду заставлять его смотреть на меня, и знать, что он не может до меня дотронуться. Я буду рядом с ним каждый день. Красивая, недоступная, манящая. Я заставлю его хотеть меня так сильно, что он потеряет голову.

А потом, когда он будет готов упасть к моим ногам, я скажу: «Нет. Сначала докажи, что я не виновата. Найди правду. Тогда, может быть…»

Это была опасная игра. Я могла проиграть. Я могла влюбиться сама.

Но выбора у меня не было.

Я встала с кресла и подошла к трюмо. Из зеркала на меня смотрела Аурелия. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с поджатыми губами. Я не могла появиться перед Грейсоном в таком виде. Мне нужно было оружие. А моим оружием сейчас была внешность.

Я позвонила в колокольчик.

Через минуту в дверь постучали, и вошла Молли. Её рыжие волосы выбивались из-под чепца, а лицо раскраснелось, видимо, она бежала по коридору.

— Вы звали, ваша светлость?

— Да, Молли, — сказала я.Помогите мне приготовиться к ужину. У меня будет особенный вечер.

Молли просияла. Она явно обрадовалась, что я наконец начала проявлять интерес к своей внешности.

— Какое платье вы хотите надеть, ваша светлость? — спросила она, подходя к гардеробу.

Я задумалась. В гардеробе Аурелии было много платьев, я успела заметить это ещё утром, когда Молли помогала мне одеваться. Большинство были скромными, бледных тонов, с высокими воротниками и длинными рукавами. Платья женщины, которая не хотела привлекать внимание.

Но среди них было одно, которое я заметила сразу. Оно висело в самом конце, завёрнутое в ткань, словно его прятали.

— То, что в конце, — приказала я. — Тёмно-бордовое.

Молли удивлённо посмотрела на меня.

— Но, ваша светлость, вы ни разу не надевали это платье. Вы сказали, что оно слишком смелое, когда ваша матушка велела отправить его сюда перед свадьбой.

— Значит, пришло время для смелых решений, — ответила я. — Достаньте его.

Молли пожала плечами, но подчинилась. Она сняла платье с вешалки, расправила ткань и повесила его на дверцу гардероба, чтобы я могла видеть.

Платье было великолепным. Тёмно-бордовый шёлк, почти цвета старого вина, переливался в свете свечей. Вырез был глубоким, намного глубже, чем я ожидала, и открывал плечи и верхнюю часть груди. Рукава были короткими, чуть ниже локтя, и заканчивались кружевными манжетами. Талия была завышенной, как и полагалось по моде, но платье сидело так, что подчёркивало каждый изгиб тела.

— Оно прекрасно, — восхитилась я.

— Вы уверены, ваша светлость? — спросила Молли с сомнением. — Герцог может подумать…

— Пусть думает, что хочет, — перебила я. — Помогите мне одеться.

Молли вздохнула, но начала приготовления. Сначала сорочка и нижняя юбка, тонкие, почти невесомые. Потом корсет. На этот раз я не просила ослабить шнуровку. Наоборот.

— Затягивайте сильнее, — попросила я.

Молли округлила глаза.

— Но вы же просили ослабить…

— Сегодня я прошу затянуть, — повторила я. — Насколько сможете.

И Молли затянула. Я вцепилась в спинку стула, чтобы не упасть, и сделала глубокий вдох. Корсет сжимал рёбра, но талия стала тонкой, как у осы.

— Хорошо, — выдохнула я. — продолжай.

Платье скользнуло по телу, как вторая кожа. Молли застегнула его сзади, поправила складки, расправила рукава. Я подошла к зеркалу.

Из отражения на меня смотрела незнакомая женщина. Тёмно-бордовый шёлк делал её кожу белой, почти фарфоровой. Глубокий вырез открывал грудь, не слишком вызывающе, но достаточно, чтобы привлечь внимание. Талия была тонкой, бёдра округлыми, и каждое движение заставляло ткань переливаться в свете свечей.

— Вы прекрасны, ваша светлость, — прошептала Молли.

Я не ответила. Я смотрела на свои губы — бледные, сухие. Нужно было что-то с этим сделать!

— У вас есть что-нибудь для губ? — спросила я. — Бальзам? Помада?

Молли кивнула и достала из ящика маленькую баночку с розоватой мазью.

— Это из розовых лепестков, ваша светлость. Дамы обычно используют её, чтобы губы блестели.

— Давайте, — сказала я.

Молли нанесла мазь кончиком пальца. Я провела языком по губам, распределяя, и посмотрела в зеркало. Губы стали влажными, блестящими, чуть розоватыми. Я наклонилась ближе к зеркалу и облизала их. Медленно, с вызовом, глядя на своё отражение.

«На, полюбуйся, Грейсон», — подумала я.

— Волосы, — сказала я, отворачиваясь от зеркала. — Распустите их.

— Но, ваша светлость, — запротестовала Молли, — замужние женщины не распускают волосы при посторонних. Только мужья видят их распущенными.

— Герцог и будет смотреть, — ответила я. — Распускайте.

Молли сняла гребни, и волосы упали на плечи тяжёлой золотистой волной. Я провела рукой по ним, расправляя пряди. Они были мягкими, шелковистыми, пахли лавандой.

— Так-то лучше, — сказала я. — Теперь украшения.

Молли открыла шкатулку на туалетном столике. Там были серьги с жемчугом, тонкая цепочка, браслеты. Я выбрала длинные серьги. Они качались при каждом движении, привлекая внимание к шее и плечам. И браслет. Тонкий, золотой, который обвивал запястье, как змейка.

— Туфли, — произнесла я.

Молли принесла туфли из тёмного шёлка, с небольшим каблуком. Я надела их и прошлась по комнате. Платье шуршало, серьги покачивались, волосы струились по спине.

Я подошла к зеркалу в последний раз.

Женщина в отражении была не Аурелией. Не той тихой, испуганной Аурелией, которую бросили в день свадьбы. Это была я,Настя. Девушка из двадцать первого века, которая знала цену себе и не боялась играть по-крупному.

— Вы сегодня удивитесь, ваша светлость, — сказала я своему отражению.

— Что, ваша светлость? — переспросила Молли.

— Ничего, — ответила я. — Это я сама с собой.

Я взяла с туалетного столика маленький флакон с духами. Молли сказала, что это жасмин и бергамот, и капнула на запястья, за уши, на ложбинку между грудями. Запах был нежным, но стойким.

Всё. Я была готова.

— Ваша светлость, — сказала Молли, запинаясь. — Вы уверены, что это хорошая идея? Герцог может… Он может подумать, что вы…

— Что я хочу его соблазнить? — закончила я за неё. — Именно это я и хочу, чтобы он подумал.

Молли открыла рот, но не издала ни звука. Она явно не знала, что сказать.

— Не волнуйтесь, Молли, — сказала я, улыбнувшись. — Я знаю, что делаю.

Я не знала. Но я хотела, чтобы она думала, что знаю.

Я вышла из спальни и направилась к лестнице. Сердце колотилось, как бешеное, но я держала спину прямой, подбородок высоко поднятым, а шаги медленными и уверенными. Платье шуршало по каменным плитам, серьги покачивались, волосы струились по спине.

В коридоре мне встретился лакей. Он увидел меня, остановился как вкопанный, потом быстро опустил глаза и прижался к стене, пропуская меня. Я прошла мимо, чувствуя на себе его взгляд.

Хорошо. Это была хорошая реакция.

В холле никого не было. Часы показывали без десяти семь. Я подошла к малой столовой, у дверей которой стоял Харрис.

— Добрый вечер, ваша светлость, — сказал он, открывая дверь. — Его светлость уже ожидает вас.

Я вошла.

Комната была освещена свечами. Десятками свечей, которые горели в канделябрах на столе, в подсвечниках на стенах, в маленьких стеклянных шарах, развешанных под потолком. Свет был тёплым, золотистым, он отражался от белой скатерти, от серебряных приборов, от хрустальных бокалов.

В камине горел огонь, и в комнате было тепло и уютно.

Грейсон стоял у окна, спиной ко мне. Он был в тёмно-синем сюртуке с серебряными пуговицами, в белой рубашке и пепельном галстуке. Его волосы были гладко зачёсаны, и он выглядел безупречно. Как картинка из глянцевого журнала, как портрет в музее.

Он услышал шум моего платья и обернулся.

Я увидела, как его глаза расширились.

Он смотрел на меня. На моё платье, на мои волосы, на мои губы. Он смотрел так, будто видел меня впервые. Его взгляд скользнул по лицу, по шее, задержался на вырезе, спустился ниже, к талии, к бёдрам, и поднялся обратно к глазам.

Я не отводила взгляда. Я стояла и смотрела на него, и мои губы были чуть приоткрыты, и я знала, что они блестят в свете свечей.

— Добрый вечер, ваша светлость, — произнесла я, и мой голос прозвучал низко и чуть хрипло. — Надеюсь, я не заставила вас ждать.

Грейсон молчал несколько секунд. Потом сделал шаг ко мне, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который я видела в гроте.

— Вы…-начал он и замолчал, сглотнул, поправил галстук. — Вы выглядите иначе.

— Иначе? — переспросила я, медленно облизывая губы. — В каком смысле, ваша светлость?

Грейсон смотрел на мой язык, скользнувший по нижней губе. Его кадык дёрнулся.

— В смысле…-Он снова замолчал и провёл рукой по волосам,жест, которого я за ним не замечала. — Вы очень красивы сегодня.

— Сегодня? — спросила я, подходя к столу. Платье шуршало, и я знала, что он смотрит на мои бёдра. — А в другие дни я была некрасива?

— Вы были красивы всегда, — сказал Грейсон. — Но сегодня вы…

Он не закончил.

Я села на стул, который лакей, появившийся из ниоткуда, отодвинул для меня. Грейсон всё ещё стоял у окна, глядя на меня так, будто не мог наглядеться.

— Вы будете стоять весь вечер, ваша светлость? — спросила я, поправляя вырез. — Или вы присоединитесь ко мне?

Грейсон словно очнулся. Он подошел к столу, сел напротив меня. Его глаза всё ещё были прикованы ко мне, и я видела, как он пытается взять себя в руки.

— Вы распустили волосы, — сказал он.

— Да, — спокойно отозвалась я. — Вам не нравится?

— Мне очень нравится, — произнёс Грейсон, и его голос сел. — Но это… Не принято.

— Мы не на балу, — сказала я. — Мы ужинаем вдвоём. Я могу позволить себе расслабиться.

Лакей разлил вино. Красное, густое, с терпким запахом. Я взяла бокал, поднесла к губам и сделала маленький глоток, глядя на Грейсона поверх стекла. Он смотрел на мои губы.

— Вы будете пить, ваша светлость? — поинтересовалась я, ставя бокал на стол.

Грейсон молча взял свой бокал и выпил половину залпом. Я улыбнулась.

— Вы нервничаете?

— Нет, — сказал он слишком быстро.

— Мне кажется, да, — хрипло произнесла я. — Вы покраснели.

— Это от вина, — ответил Грейсон, тряхнув головой.

— Конечно, — сказала я, снова облизывая губы. — От вина.

Он смотрел на мой язык. Его пальцы сжимали бокал так сильно, что побелели костяшки.

Лакей принёс суп. Я взяла ложку и начала есть. Медленно, аккуратно, наклоняясь над тарелкой так, чтобы вырез стал ещё заметнее. Грейсон не прикасался к своей тарелке. Он смотрел на меня.

— Вы не будете есть? — спросила я.

— Я не голоден, — ответил он.

— А я голодна, — сказала я. — недавняя дорога отняла много сил.

Я съела суп до конца. Грейсон сидел неподвижно, глядя на меня, как удав на кролика. Только я была не кроликом.

Лакей убрал тарелки и принёс второе — форель в сливочном соусе, с запечёнными овощами. Я взяла вилку, отломила кусочек рыбы, поднесла к губам и медленно, очень медленно, положила в рот.

— Вкусно, — заметила я, облизывая вилку. — Вы не пробуете?

— Я сказал, что не голоден, — повторил Грейсон. Его голос был хриплым, почти грубым.

— А вы выпейте, — предложила я, кивнув на его бокал. — Вино просто отличное.

Грейсон выпил. Опять залпом. Я улыбнулась.

Мы ели, или, точнее, ела я, а он смотрел на меня, в тишине, нарушаемой только звоном приборов и потрескиванием огня. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, жаркий, почти осязаемый. Грейсон раздевал меня глазами. Я позволяла ему.

Наконец он не выдержал.

— Что вы делаете? — спросил он, откидываясь на спинку стула.

— Ужинаю, — ответила я, отрезая кусочек рыбы. — А что?

— Вы знаете, что я не об этом, — сказал Грейсон. — Вы намеренно дразните меня.

— Я? — Я положила вилку и посмотрела на него с невинным видом. — Я просто веду себя естественно.

— Естественно? — Грейсон усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Вы распустили волосы. Вы надели платье с вырезом до пупа. Вы облизываете губы каждые пять секунд. Вы делаете это специально.

— Может быть, — сказала я, медленно улыбаясь. — А может быть, вы просто хотите видеть то, что хотите видеть.

— Я хочу видеть правду, — произнёс он. — А правда в том, что вы меня дразните.

— А если и так? — спросила я, наклоняясь вперёд, чтобы свет свечей упал на мою грудь. — Что вы сделаете?

Грейсон замер. Его глаза потемнели, и я увидела, как он сжал кулаки на столе.

— Вы играете с огнём, Аурелия, — тихо произнёс он.

— Я не боюсь огня, — ответила я.

Мы смотрели друг на друга через стол. Я с вызовом, Грейсон с желанием, которое он пытался скрыть. В комнате было тихо, только свечи потрескивали да дрова в камине.

— Вы говорили, что ребёнок будет зачат только тогда, когда вы сами этого захотите, — сказал он. — Вы меняете своё решение?

— Нет, — невинно отозвалась я. — Не меняю.

— Тогда зачем всё это? — Он обвёл рукой меня, моё платье, мои волосы. — Зачем вы так оделись? Зачем вы дразните меня?

— Потому что я хочу, чтобы вы смотрели на меня, — сказала я. — Я хочу, чтобы вы хотели меня. Я хочу, чтобы вы сходили с ума от желания, но не могли меня тронуть, пока я не скажу.

Грейсон встал.

Я не отодвинулась. Я смотрела на него снизу вверх, и моё сердце колотилось где-то в горле, но я не показывала страха.

— Вы жестокая женщина,Аурелия, — сказал он, подходя ко мне.

— Я честная женщина, — ответила я. — Я дала вам слово, что рожу наследника. Я сдержу его. Но на моих условиях. А моё условие — вы ждёте, пока я не буду готова.

Грейсон становился рядом со мной, положил руки на спинку моего стула и наклонился так, что его лицо оказалось в дюйме от моего.

— А если я не захочу ждать? — спросил он.

— Тогда вы нарушите наше соглашение, — ответила я. — И я уеду. Навсегда.

Грейсон смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я не отводила глаз, хотя запах его одеколона и тепла его тела кружил голову.

— Вы выиграли этот раунд, — сказал он наконец, выпрямляясь. — Но игра ещё не окончена.

— Я и не думала, что окончена, — ответила я.

Он отошёл к окну и встал спиной ко мне.

— Убирайте со стола, — сказал он лакею, который стоял в углу, замерев как статуя. — И оставьте нас.

Лакей быстро собрал посуду и исчез. Мы остались вдвоём. Я за столом, он у окна.

— Вы не должны были этого делать, — сказал он, не оборачиваясь.

— Чего?

— Одеваться так. Вести себя так. Дразнить меня.

— Почему? — спросила я.

— Потому что я могу не сдержаться.

Я встала и подошла к нему. Я встала рядом, почти касаясь плечом его плеча, и посмотрела в окно.

— А я надеюсь, что сдержитесь, — сказала я. — Потому что если нет, я уеду.

— Вы жестоки, — повторил он.

— Я выживаю, — просто ответила я.

Повисла тишина. В саду было темно, и только луна освещала голые ветви деревьев. Я чувствовала тепло его тела рядом, слышала его дыхание. Глубокое и прерывистое.

— Вы знаете, — произнёс Грейсон тихо, — что сегодня я разогнал гостей?

— Да, — сказала я. — Харрис сказал.

— Я сделал это, чтобы мы были одни.

— Я знаю.

— И вы всё равно оделись так?

— Именно поэтому, — с улыбкой заявила я. — Потому что вы хотели остаться со мной наедине. А я хотела, чтобы вы пожалели об этом.

Он повернулся ко мне. Его лицо было в тени, но я видела блеск его глаз.

— Я не жалею, — с вызывали сказал Грейсон.

— Тогда мы квиты, — сказала я.

Я развернулась и пошла к двери. Платье шуршало, волосы струились по спине, и я знала, что он смотрит мне вслед.

На пороге я остановилась и обернулась.

— Доброй ночи, ваша светлость, — сказала я. — Надеюсь, вы хорошо выспитесь.

И вышла, не дожидаясь ответа.

В коридоре я прислонилась к стене и выдохнула. Сердце колотилось, как бешеное, ноги дрожали, и я едва держалась на каблуках.

Я сделала это. Я выдержала взгляд Грейсона, его близость, его дыхание. Я не сдалась. Я не бросилась ему на шею.

Но Боже мой, как же трудно было не броситься.

Я провела рукой по лицу, стирая испарину, и пошла к себе.

В спальне меня ждала Молли с испуганными глазами.

— Ваша светлость! Вы живы?

— Жива, — ответила я, падая в кресло. — Помогите мне раздеться. И принесите бренди. Много бренди.

— Но, ваша светлость, дамам не полагается…

— Сегодня я пью бренди, — повторила я. — Несите.

Молли вздохнула и вышла.

Я сидела в кресле, глядя на огонь, и думала о том, что произошло. О глазах Грейсона, когда он смотрел на мои губы. О его голосе, когда он сказал «вы играете с огнём». О его теле, когда он стоял рядом, так близко, что я чувствовала его жар.

Я выиграла этот раунд. Но игра только начиналась.

И я не знала, кто выйдет из неё победителем.