Глава 8

Я вышла из библиотеки, прикрыла за собой дверь и прислонилась спиной к холодной каменной стене коридора.

Смех подкатывал к горлу, и я с трудом сдерживала его, потому что в любую минуту мимо мог пройти кто-нибудь из слуг, а герцогине не пристало хихикать в одиночестве, как девчонке. Но внутри всё клокотало.

Только что этот напыщенный герцог, который вчера стоял передо мной голым в гроте и требовал наследника, сегодня надел зелёный сюртук с серебряными пуговицами, сапфировые запонки, надушился терпким одеколоном и начал читать мне стихи Вордсворта.

«Я бродил одиноким облаком», — процитировал он.

Боже мой. Грейсон пытался быть романтичным. Он пытался быть утончённым. Он пытался быть тем идеальным джентльменом, которого женщины любят в романах. Он пригласил меня в библиотеку, чтобы показать книги, и всё это время смотрел на меня так, будто я была не женой, которую он бросил, а незнакомкой, которую он хотел покорить.

И это было так смешно, что у меня заболели щёки от сдерживаемой улыбки.

Я поднялась к себе на второй этаж медленным шагом, стараясь успокоиться, но стоило мне закрыть за собой дверь спальни, как я рассмеялась. Тихо, но от души.

— Ваша светлость? — Молли подняла голову от вязания, которое она коротала время в моём отсутствии. — Вы чему-то радуетесь?

— Радуюсь, Молли, — ответила я, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Я радуюсь тому, что мой муж — самый предсказуемый мужчина на свете.

Молли ничего не поняла, но вежливо улыбнулась. Она уже привыкла к моим странностям.

Я подошла к окну и отодвинула портьеру. Сад был залит холодным осенним солнцем, деревья стояли голые, но в этом была своя строгая красота. И в этой красоте, прямо на дорожке, ведущей к конюшне, вышагивал Грейсон.

Я узнала его сразу. Даже отсюда, с высоты второго этажа, я разглядела зелёный сюртук, который так шёл к его глазам, и высокую шляпу-цилиндр, и трость с серебряным набалдашником, которую он держал в руке с такой грацией, будто родился с ней. Он выглядел так, будто собрался не на прогулку по собственному парку, а на приём к королю.

— Молли, — сказала я, не оборачиваясь. — Помогите мне переодеться. Я тоже пойду гулять.

Но, ваша светлость, вы только что вернулись, — удивилась она.

— Я хочу подышать свежим воздухом, — ответила я. — И, возможно, увидеть кое-что интересное.

*****

Парк Блэквуд-Холла оказался огромным. Я ещё не успела его изучить, но сегодняшнее утро казалось подходящим временем для знакомства. Молли помогла мне надеть тёплое платье из тёмно-зелёной шерсти, не такое нарядное, как вчерашнее, но удобное для ходьбы, и я вышла на крыльцо.

Воздух был холодным и прозрачным, пахло мокрой землёй, и чем-то ещё, неуловимым, от чего на душе становилось легко и свободно.

Я пошла по главной аллее, усыпанной опавшими листьями, которые шуршали под ногами, и через несколько минут увидела Грейсона.

Он стоял у пруда, спиной ко мне, и смотрел на воду. Его поза была идеальной. Прямая спина, чуть согнутая в локте рука с тростью, шляпа, чуть сдвинутая на затылок. Он напоминал героя старинной гравюры. Такого же неподвижного, такого же красивого и такого же ненастоящего.

Я подошла тихо, остановилась в нескольких шагах и сложила руки на груди.

— Вы кого-то ждёте, ваша светлость? — спросила я.

Грейсон обернулся. В его глазах мелькнуло удивление. Он не ожидал меня увидеть, но быстро взял себя в руки и чуть приподнял шляпу в приветствии.

— Аурелия, я не ожидал вас здесь встретить. Вы решили подышать воздухом?

— А вы решили устроить модный показ, — ответила я, кивнув на его наряд.

— Что вы имеете в виду? — спросил он с лёгкой настороженностью.

— Зелёный сюртук, — начала перечислять я, загибая пальцы. — Сапфировые запонки. Цилиндр. Трость. Вы выглядите так, будто собираетесь на бал, а не на прогулку по собственному парку.

Грейсон посмотрел на меня с лёгкой обидой. Такой искренней, что мне стало почти жаль его.

— Я всегда так одеваюсь, — хмурясь произнёс он.

— Не всегда, — возразила я. — Вчера вы были в тёмно-синем сюртуке. И без трости. И без шляпы. Вы меняете гардероб каждый день?

Грейсон молчал. Я видела, как на его скулах заиграли желваки. Он злился, но сдерживался изо всех сил.

— Вы наблюдательны.

— Я внимательна, — поправила я. — Это разные вещи.

Я подошла ближе к пруду. Вода была тёмной, почти чёрной, и на поверхности плавали последние жёлтые листья. Где-то в камышах квакала одинокая лягушка — уныло и надсадно.

— Вы любите природу, ваша светлость? — спросила я, не глядя на него.

— Люблю, — ответил Грейсон. — Особенно в это время года.

Он подошёл к каменной скамейке, стоявшей у самой воды, и сел. Потом похлопал по месту рядом с собой.

— Присоединяйтесь.

Я села. Скамейка была холодной, и я поёжилась, хотя платье было тёплым, а на плечи Молли накинула мне шерстяную шаль. Грейсон заметил это, он вообще замечал всё, что касалось меня,и через секунду его сюртук уже лежал у меня на плечах.

— Что вы делаете? — спросила я.

— Согреваю вас.

На мне был его сюртук. Тёплый, пахнущий одеколоном и дымом, с серебряными пуговицами, которые холодили шею. Я почувствовала себя неловко. Это было слишком интимно, слишком близко.

— Вы не должны были, — начала я.

— Должен. Вы моя жена. Я отвечаю за ваше здоровье.

— Вы отвечаете за моё здоровье, но не за моё счастье, — сказала я.

— Счастье производное от здоровья, — ответил он. — Больной человек не может быть счастлив.

— Это Софокл? — поинтересовалась я. — Или вы сами придумали?

Грейсон усмехнулся. И это была не усмешка которой он награждал меня вчера за ужином, холодная и насмешливая, а тёплая, почти человеческая.

— Сам придумал. Прямо сейчас.

— Вы импровизатор, ваша светлость, — заметила я.

— Я герцог, — ответил Грейсон. — Мы все импровизаторы. Иначе нас съедят заживо.

Мы сидели на скамейке, глядя на пруд, и молчали. Ветер стих, и в тишине было слышно, как где-то в лесу стучит дятел и как шуршат под ногами белки, собирающие жёлуди.

— Вы знаете, — начал он после долгой паузы, — когда я был мальчиком, я ловил здесь лягушек. Мой отец запрещал мне приближаться к пруду, боялся, что я утону. Но я всё равно приходил.

— И что с ними случилось? — спросила я, имея ввиду бедных лягушек.

— Я отпускал их, — сказал он. — После того, как они обещали больше не квакать по ночам.

Я рассмеялась. Громко, открыто, запрокинув голову к бледному осеннему небу.

— Лягушки не умеют обещать, ваша светлость.

— Умеют, — возразил Грейсон. — Просто на лягушачьем языке. Я не понимал их слов, но верил.

— Вы всегда были таким доверчивым? — спросила я, вытирая выступившие от смеха слёзы.

— Только к лягушкам, — ответил он, и в голосе его прозвучала горечь. К людям никогда.

Я посмотрела на него. На его профиль. Прямой нос, волевой подбородок, чёткую линию скул, которую подчёркивал утренний свет. Он был красив. Я не могла отрицать этого. Но он был не просто красив. Он был ранен. И он прятал эту рану под зелёным сюртуком и сапфировыми запонками, под шляпой и тростью, под всеми этими дурацкими попытками казаться тем, кем он не был.

— Зачем вы надели зелёный сюртук? — спросила я.

Грейсон осмотрел на меня с подозрением.

— Я уже ответил. Потому что он мне нравится.

— Неправда.Вы надели его, потому что он идёт к вашим глазам. Вы хотели, чтобы я заметила.

Грейсон молчал. Я видела, как он сжимает и разжимает пальцы, как напряглись его плечи.

— И я заметила, — продолжила я, не давая ему времени на возражения. — Ваши глаза сегодня очень красивые. Зелёный сюртук их подчёркивает.

— Вы смеётесь надо мной, — сказал он, и в его голосе не было обиды. Только усталое смирение.

— Немного, — призналась я. — Но я говорю правду.

Грейсон отвернулся к пруду, но я успела заметить, как покраснели его уши, даже под полями шляпы. Герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, краснел, потому что женщина сказала ему, что у него красивые глаза.

— Вы невыносимы!

— Я герцогиня, — ответила я, передразнивая его интонацию. — Мне позволено быть невыносимой.

Грейсон встал и протянул мне руку.

— Пойдёмте, — сказал он. — Я покажу вам оранжерею. Она старая и заброшенная, но красивая.

Я взяла его руку и встала. Сюртук всё ещё был на моих плечах. Тёплый, тяжёлый, пахнущий им. Я не вернула его. Да он и не попросил.

Мы пошли по аллее, и я смотрела на него краем глаза. Грейсон шёл рядом. Высокий, прямой, с тростью в руке и шляпой на голове. Он всё ещё был пижоном в зелёном. Но теперь это вызывало у меня не насмешку. Что-то другое. Тёплое, щемящее, опасное… Оно поднималось в груди, и я не хотела признавать, что это было.

Оранжерея показалась из-за поворота. Она была старой, с облупившейся краской, с выбитыми стёклами, но всё ещё величественной. Вокруг неё росли дикие розы, уже отцветшие, с голыми шипастыми стеблями, которые цеплялись за юбку, когда я проходила мимо.

— Здесь красиво.

— И запущено, — добавил Грейсон. — Моя мать любила это место. Она приходила сюда каждый день, поливала цветы, читала книги. Когда она умерла, отец заколотил дверь. Он не мог смотреть на это место без неё.

— А вы? — спросила я.

— А я могу. И я думаю о том, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ненависть.

Грейсон подошел к двери и дёрнул за ручку. Дверь не поддалась. Она была заколочена снаружи.

— Я прикажу слугам открыть её, — сказал он. — Если хотите.

— Хочу, — отозвалась я. — Я люблю цветы.

Мы пошли обратно к дому. Солнце поднялось выше, и в парке стало светлее. Грейсон шёл рядом, и я чувствовала тепло его тела даже через его же сюртук, который был на мне.

— Грейсон, — сказала я, когда мы подошли к крыльцу.

— Да?

— Зелёный вам идёт. Правда.

Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах загорелся тот самый огонь, который я видела вчера в гроте.

— Спасибо, — хрипло произнёс он. — Я учту.

Он вошёл в дом, а я осталась на крыльце, глядя ему вслед.

Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла унять дрожь в руках. Не от холода, нет. От чего-то такого, что я не хотела признавать даже самой себе.

Этот напыщенный герцог в зелёном сюртуке, который читал мне стихи Вордсворта и ловил лягушек в детстве, начинал мне нравиться. Не как муж, не как враг, не как партнёр по сделке. А просто как мужчина.

И это было опасно.

«Ты влипла, Настя», — сказала я себе.

И улыбнулась.