Глава 81

Красный бархат кресла впитывал жар моего тела, но кожа всё равно шла мурашками от сквозняка, пробравшегося сквозь неплотно закрытые створки окна.

Я сидела, подтянув колени к груди, уставившись в тёмное стекло, за которым давно растворились очертания сада.

Свеча на каминной полке догорала, фитиль корчился, отбрасывая на багровые стены длинные дёрганые тени.

Напряжение, натянутое, как тетива боевого лука, наконец лопнуло. Веки налились свинцом. Мысли потяжелели, теряя чёткость. Я проваливалась в вязкую, тревожную дремоту, не замечая, как шея сгибается, а пальцы сами разжимаются, выпуская край пледа.

Сон не пришёл мягко. Он навалился камнем, душной волной.

Гулкие шаги по мрамору, эхо, бьющее по вискам.

Запах ландыша — сладкий, удушливый, въедающийся в ноздри, смешанный с озоном и дымом.

А потом прикосновение. Жёсткие пальцы на запястьях, жар его дыхания у виска, вкус меди и сандала на губах.

«Не уйдешь», — хрипло выдохнул он прямо в рот, и от этого слова внутри всё сжалось в тугую, болезненную пружину.

Я дёрнулась во сне, пытаясь вырваться, но тяжесть в груди не пускала. Мир сузился до точки его взгляда — тёмного, голодного, испуганного своим внезапным порывом.

Стук выбил меня из темноты, как пощёчина.

Резкий, требовательный, от которого сердце рванулось к горлу, сбивая дыхание.

Я открыла глаза.

Секунду мозг не мог собрать осколки реальности: где я? Который час? Сон или явь?

Воздух в комнате был неживой, спёртый, пропитанный моей собственной нервозностью.

За окном — полная, глухая ночь. А в груди всё ещё бился отголосок его голоса, липкий и живой.

Дверь отворилась без приглашения.

Петли скрипнули, впуская в покои поток более прохладного коридорного воздуха и новую фигуру.

Аннабель.

Первое, что ударило под рёбра — знакомое, давнее ощущение собственной неправильности.

Будто меня снова засунули в чужую одежду, которая жмёт, колется и висит мешком, пока рядом сияет солнце.

Но сестра выглядела так, словно возвращалась с триумфального бала.

Дорожный плащ сменился на тяжёлый шифон лазурного оттенка, расшитый серебряной нитью по подолу. Волосы, ещё недавно спрятанные под грубым капюшоном, теперь лежали идеальной, тяжёлой волной, перехваченной жемчужной сеткой. В ушах играли капли аквамарина, ловя дрожащий свет свечей.

Она дышала легко, расправив плечи, и от неё веяло дорогими притираниями, пудрой и той самой, отточенной годами уверенностью: мир существует для неё, подстраиваясь под каждый её шаг.

Я почувствовала, как на секунду сжимаюсь. Словно по привычке. Становлюсь бледнее, тише, меньше. Тенью, которой и должна была остаться.

Но потом внутри, под слоем усталости, шевельнулось воспоминание. Не образ. Ощущение. Дрожь в его пальцах, когда он сжимал мои запястья. Разбитый голос. Ужас в глазах, когда он понял, что может меня потерять.

Он не выбирал судьбу. Его судьба, его гордость сломались об меня.

Я не отводила взгляда, как это делала раньше.

Я смотрела, как сестра проходит в центр комнаты, не спрашивая разрешения. Как её пальцы в тонких перчатках скользят по красному бархату штор, проверяя плотность ткани. Как она оглядывает стопки книг, коробки с платьями, зеркала. В её движениях не было робкости гостьи.

В них была уверенность хозяйки.

Она уже мысленно расставляла мебель, уже выбирала, что повесить на стены, уже считала это пространство своим по праву своей исключительности. У нее даже в мыслях не было, что кто-то осмелится претендовать на ее статус.

Я не могла понять, что стоит за ее уверенностью. Была ли это обычная уверенность Аннабель, привыкшая получать всё безоговорочно. Или Адиан уже сообщил ей дату предположительной свадьбы.

— Ну что? — Аннабель обернулась. Улыбка была мягкой, почти сестринской, но в уголках глаз таилась холодная сталь. — Думала, что выставишь меня дурочкой перед герцогом? Беглянкой, предательницей?

Я молчала.

— А вышло наоборот. Спасибо тебе, сестрёнка. Герцог во мне все еще души не чает. Он меня простил. Так что… всё хорошо… — заметила она.

Внутри не вспыхнула злость. Не подступили слёзы. Только глухая, всепоглощающая усталость.

Мы вели этот разговор уже пять лет. С того момента, как впервые в дом вломился запах духов дорогих магазинов, нарядные коробки с пышными бантами и ничего для меня.

— Мои покои просто великолепны, — Аннабель провела ладонью по спинке кресла, на котором я только что дремала. — Адиан позаботился о деталях. Голубой бархат, золотая резьба… Он сказал, что сразу понял: это мой цвет. А платья… Ты видела коробки? Там шёлк из Восточных провинций. Там украшения, на которые можно купить наше поместье. Знаешь, он был так добр. Простил мне этот глупый побег.

Она говорила о роскоши, о прощении, о милости герцога. В её голосе звенела тихая эйфория владелицы. «Всё моё», — читалось между строк, в каждом жесте, в каждом повороте головы.

Но я слушала не слова. Я слушала паузы.

«Он был добр». «Простил». «Понял».

Ни слова о том, что он рад её видеть. Ни слова о том, что его сердце замерло. Ни намёка на ту страсть, на тот животный ужас, который я видела в его глазах.

Она говорила о сделке. О восстановлении статуса. О том, что ошибка исправлена. И это цепляло меня, как заноза.

Аннабель наконец посмотрела на меня. Её взгляд скользнул по моему лицу, по платью, уступающего ей в роскоши и пафосе, по растрёпанным волосам.

— Ты же понимаешь, Анна, — её тон стал будничным, как обсуждение погоды. — Теперь всё возвращается на свои места. Я вернулась. Ты выполнила свою роль. Будь добра, собери вещи. Тебе не место в этих покоях. Завтра утром приедут родители и заберут тебя.

Она не кричала. Не требовала. Она просто констатировала факт, словно вычёркивала ненужную строчку из документа.

Я молчала. Не оправдывалась. Не пыталась доказать, что имею право остаться. Просто сидела прямо, чувствуя, как холодный паркет под босыми ногами заземляет меня.

Тишина раздражала сестру. Она ожидала слёз. Ожидала, что я сгорблюсь, начну просить или плакать. Но я смотрела на неё спокойно.

— Я не уеду, пока герцог не подпишет документы о разводе. И пока он сам не придет и не сообщит, что мне нужно уехать, — заметила я, видя, как красивая бровь Аннабель поднимается.

— Ты думаешь, что он разрешит тебе остаться? — Аннабель рассмеялась. Коротко, сухо. В смехе звенело снисхождение. — Не смеши меня. Адиан искал меня. Он горел, Анна. А ты для него… фон. Ты всегда была фоном. Помнишь, как мать заставляла тебя стоять у стены на приёмах? Как ты донашивала мои ленты? У тебя нет ни красоты, ни характера, ни дара. Что ты могла ему дать, чтобы он захотел, чтобы ты осталась?

Он посмотрелась в зеркало.

— Анна. Давай будем честными, — заметила Аннабель. Теперь настала моя очередь поднимать бровь. — Герцог — это статус. А статус подчеркивается статусными вещами. И статусной женой. Я — статусная жена. А ты… ты больше похожа на унылую экономку. Не сердись. На правду не обижаются.

Слова били точно в старые шрамы. Всплыли образы: добротный корсет, который мне запретили носить, потому что «Аннабель будет в нём эффектнее». Фраза отца: «Будь проще, Анна. Не порти впечатление от сестры. И главное — не смей умничать! Так ты отпугнешь всех ухажеров от Аннабель!».

Вечное сравнение, как нож, который медленно вкручивают в рану. Старая боль обожгла горло.

Но она больше не разрывала меня. Потому что внутри, защищённая воспоминанием о его поцелуе, жила новая, твёрдая мысль: он хотел меня. Не идеальную куклу. Меня. С моим гневом, с моими шрамами, с моей яростью. Пусть это желание продлилось ровно мгновенье. Пусть этот поцелуй ничего не значил. Но если было одно мгновенье, когда герцог потерял контроль над собой, чтобы поцеловать меня, значит, я не серая мышь в углу. Не грустная моль в свите сестры.

Аннабель не могла это отнять. Она даже не знала, что это существует.

— Тебе еще не надоело подчеркивать свою красоту? — спросила я, глядя на нее.

— А тебе что? Завидно? — заметила она с усмешкой. — Моя красота — это и мое проклятье. Так что давай не будем меряться, кому с мамой и папой жилось хуже. Ты всегда ноешь о том, какая ты несчастненькая…

— Я не ныла никогда! — перебила я ее, сжав ручки кресла.

— Ну, я просто не так выразилась. Глаза у тебя ноют! Или что? Я тебя плохо знаю? — спросила Аннабель, глядя на меня снисходительно. — Но знай, милая. Завтра домой поедешь ты. А мне еще перед родителями отрабатывать долг!

— Какой долг? — спросила я, глядя на ее струящееся платье.

— А! Ты не знаешь! — усмехнулась Аннабель. — Ты до сих пор думаешь, что я сбежала со свадьбы только потому, что мне не понравился жених? Или мне что-то в голову взбрело? О, нет. Я не стала тебе говорить возле калитки. Но сейчас скажу. Мне еще придется расплачиваться с родителями за каждую ленточку, за каждую бусинку, за каждый дюйм кружева. Перед свадьбой они мне выставили счет. За все, что они для меня сделали. Чтобы я не забыла.

— Я не знала, — произнесла я резко.

— Теперь знаешь. Так не одна ты тут такая несчастненькая, Анна, — заметила Аннабель.

Сестра замолчала. Её взгляд сузился. Она скользнула им по моим губам. Припухшим, всё ещё хранящим отпечаток его зубов. По моему лицу, на котором не было ни следа покорности, только тихая, ледяная сосредоточенность. На секунду в её глазах мелькнуло сомнение. Тень вопроса: «Что произошло, пока меня не было?»

Но она тут же подавила её. Потому что признать сомнение — значит признать, что её «истинность» может быть неполной. А это разрушало её мир.

Аннабель выпрямилась, поправляя невидимую складку на платье. Улыбка вернулась, но стала тоньше, острее.

— Я без пяти минут герцогиня, — произнесла она мягко, почти ласково. И от этой ласки по коже побежали мурашки. — Так что будь добра, исчезни.

Боль ударила. Острая, чистая, как лезвие. Она пронзила грудь, выжимая последний воздух. Но я не сжалась. Не закрыла глаза.

Вместо привычного желания раствориться в стенах, внутри поднялся холод. Ясный, трезвый, острый.

Она говорила уверенно. Слишком уверенно. Герцог «простил». Герцог «понял». Герцог «подарил покои». Но она ни разу не сказала, что он её любил. Ни разу не сказала, что он был счастлив. Она говорила о возвращении своего места. О восстановлении порядка.

И впервые за всю жизнь я посмотрела на свою сестру и не поверила ей. Точнее, поверила, но не до конца.

В её глазах читалась не любовь. Только безоговорочная победа ее красоты. А победа не требует оправданий.