Глава 88

— Оставь меня одну, — выдохнула я. Голос прозвучал тише, чем я рассчитывала.

Адиан кивнул.

Медленно, с той тяжелой, отмеренной грацией, которая всегда заставляла воздух в комнате густеть.

Он уже повернулся к двери, уже сделал шаг, когда моя рука двинулась сама. Без приказа разума. Без разрешения. Мои пальцы, холодные и непослушные, скользнули по тыльной стороне его кисти.

Едва коснулись. Будто стряхнуть невидимую пылинку.

Для меня прикосновение — это всегда шаг в темноту. Это почти доверие. А я не доверяла никому. Ни родителям, ни служанкам, ни миру, который годами учил меня быть тенью. Поэтому этот жест выжег во мне ледяной ужас. Я ждала, что он сочтет это слабостью. Или дерзостью. Или попыткой удержать.

Он замер.

Не просто остановился. Окаменел.

Я видела, как его плечи напряглись под тонкой тканью камзола, как сглотнул напряженный кадык. Взгляд, только что скользнувший по полу, поднялся на меня и потемнел. Зрачки расширились, поглотив радужку, став черными, непроглядными колодцами.

Он задержал дыхание.

Я слышала, как сбился ритм, как грудная клетка замерла на вдохе. Его свободная рука дернулась к моей, пальцы невольно скрючились, готовые сомкнуться на моем запястье, перехватить, притянуть.

Но он сжал кулак. С такой силой, что костяшки побелели. Сдержался.

Я почувствовала жар, исходящий от его кожи. Поняла, насколько он заведен. Насколько чудовищных усилий ему стоит не развернуться. Не прижать меня к стене, не повторить тот поцелуй, от которого до сих пор горели губы.

Эта мысль прокатилась по позвоночнику мурашками, острыми и электрическими. И, боги мне свидетель, она завела меня. Темное, пугающее тепло разлилось в животе, заставляя колени дрожать.

Герцог молча развернулся и вышел. Дверь закрылась без хлопка.

Осталась одна.

И впервые за недели в груди не звенела паника.

Вместо нее — ясность. Острая, холодная.

Это был мой шанс. Не просто выжить. Обуздать то, что бушевало под кожей.

Мне хотелось верить его словам.

Хотелось до боли.

Но доверие было роскошью, на которую у меня не хватало ни сил, ни глупости. Особенно когда его произносил человек, чьи глаза еще вчера смотрели на меня как на ошибку в отчете.

Я позавтракала в тишине, глотая остывший бульон, чувствуя, как желудок сжимается от предвкушения.

Потом пришли служанки.

Не спрашивая разрешения, они начали превращать меня в то, чем я никогда не была. Тяжелый шелк шуршал, ложась на кожу, как живая вода. Холодное золото браслетов — запястья. Шпильки вплетали пряди в сложную конструкцию, открывая шею. Пудра, румяна, помада — все наносилось точными, профессиональными движениями. Люди суетились вокруг меня, стараясь, дыша затаенно, боясь сделать неверное движение.

Я встала перед зеркалом.

Отражение смотрело на меня чужим, уверенным взглядом. Дорогие ткани, холодные камни, идеально уложенные волосы, безупречный макияж. Зеркало не врало. Я была роскошной. Я была заметной. Я была той женщиной, на кого оборачиваются.

И от этого осознания внутри скрутило острую, тошнотворную боль.

Неужели я все это время действительно была настолько незаметной? Или меня такой сделали? Вытравили, пригнули к полу, заставили верить, что дело в моей сути, а не в дешевой ткани, в которой меня прятали, и в поспешной прическе, которую некому было уложить?

«Ах, ты можешь потерпеть! У нас всего две горничные! И они уже четыре часа заняты прической сестры! Сколько минут до выезда? Ах, еще сорок. Ну, я думаю, за двадцать минут они успеют тебе что-то придумать на голове!» — слышала я эхо воспоминаний.

Звук снаружи разорвал тишину.

Стук копыт, скрип рессор, знакомое, расхлябанное покачивание. Я знала этот ритм.

Поэтому подошла к окну, чтобы убедиться.

Карета с облупившейся крышей и вмятиной на левом крыле остановилась у порога.

Отец и мать приехали сюда.

Желудок сжался ледяным комком. Я не хотела их видеть. Не хотела вдыхать запах их духов, смешанный с затхлостью старых денег и вечного недовольства.

Но я должна быть сильной. Должна посмотреть на них. Посмотреть им в глаза. Пусть они видят меня. Такой, какой я могла бы быть, если бы не они!

Эта мысль разозлила меня, и я вышла из комнаты.

Ноги уже несли меня в гостиную. Я шла по коридору, чувствуя, как пол под ногами становится зыбким, а воздух — тяжелым, как перед грозой.

Еще не дойдя до двери, я услышала приглушенные голоса.

— Я рад, что Аннабель нашлась, — выдохнул отец. В его тоне плескалось липкое облегчение. — Сейчас главное, чтобы он точно дал понять, что готов жениться на ней после побега. Что по поводу Анны…

— Анну сложно будет выдать замуж после развода! — мать говорила вполголоса, но каждое слово било по ушам, как камнем. — Тем более что она далеко не красавица. За ней не будут бегать кавалеры, как за Аннабель. Ну, какой-нибудь клерк или мелкий офицер Анне вполне сойдет. Я так думаю. Наша задача — побыстрее пристроить ее после развода…

Я замерла у косяка. Холод пополз по венам, сковывая дыхание. Потом толкнула дверь.

Мать ахнула. Отец поднял брови.

— Анна! — мать опешила, прижимая ладонь к груди. — Я тебя и не узнала! Это ты?

— Да, это я, — ответила я. Голос прозвучал ровно, без дрожи. — Именно такой я могла бы быть, если бы вы не свихнулись вокруг Аннабель.

Мать наклонилась к отцу, прикрывая рот ладонью, но шепот ее долетел до меня ясно, как звон стекла:

— Она не дурна собой… Если присмотреться, то вполне симпатичная. Конечно же, не Аннабель, но…

Меня вывернуло изнутри. Физически. Холод ударил под ложечку, вызывая мелкую, непрерывную дрожь в кончиках пальцев.

В этот момент я снова стала маленькой девочкой, стоящей в углу бального зала, пока другие оценивали мой рост, талию, цвет волос и тут же отводили взгляд к Аннабель. Вся моя жизнь уместилась в одной фразе. В одном пренебрежительном «но».

— Могли бы говорить громче, — разнесся по комнате низкий голос Адиана, стоящего в дверях. — Вы в комнате не одни. Говорите вслух, что вы там хотели сказать.

Родители мгновенно расплылись, маскируя испуг лестью.

— Ах, простите, ваша светлость! — отец склонил голову, пытаясь вернуть достоинство. — Мы просто обсуждали будущее Анны.

— А что его обсуждать? — Адиан шагнул в свет.

Его тень накрыла родителей, отрезая их от меня. Он протянул руку, взял мою ладонь. Кожа его пальцев была горячей, влажной от напряжения. Он прижался губами к костяшкам, но не отпустил. Сжал, удерживая, как якорь.

— У нее блестящее будущее. Анна остается моей женой. Герцогиней Дартуар. Я потребовал вашего приезда, чтобы вы забрали Аннабель.

Они замерли. Не поняли. Не сразу.

Адиан прошел в гостиную, взял меня за руку и поцеловал, привлекая к себе.

— Как же так? — мать поперхнулась воздухом. — Анна… Аннабель ведь намного…

Отец нашелся первым. Мгновенно, с гибкостью, от которой меня затошнило, перестроился. Лицо озарила широкая, наигранная улыбка.

— Разумеется! Мы всегда верили, Анна! Всегда! Ты у нас сильная, целеустремленная! Мы лишь хотели, чтобы сестра, но ты сама понимаешь… Аннабель никогда умом не блистала, поэтому ставка, разумеется, делалась на красоту… Но твоя самостоятельность… Это восхищает! Дартуары всегда ценили ум!

Мать тут же подхватила, расцветая той самой улыбкой, которая раньше доставалась только Аннабель:

— Ах, милая! Я так за тебя рада! Я знала, что у тебя блестящее будущее, доченька!

— Да ты что, — я смотрела на нее, не моргая. — И когда это ты знала? Когда я донашивала чужие панталоны? Когда ты прятала мои учебники, чтобы я не мешала сестре репетировать танцы?

— Дорогая, для настоящего бриллианта не нужен бархат вокруг, — отец заговорил плавно, вкрадчиво, словно уговаривал лошадь. — Он был и остается бриллиантом даже в грязи. От этого он ничуть не теряет ценности. Видишь, твоей сестре нужна была помощь. А ты справилась сама. Горжусь!

Слова были сладкими, как сироп, и липли к коже, вызывая отвращение. Я открыла рот, чтобы ответить, но дверь отворилась.

На пороге стояла Аннабель.

Красивая. До боли.

В небесно-голубом шелке, который струился по полу, как вода. Волосы уложены в идеальную, сложную конструкцию, украшенную жемчужными сетками.

Макияж безупречен, губы влажно блестели, щеки тронуты румянцем.

Она выглядела так роскошно, как не выглядела никогда.

Словно с самого утра только и делала, что стояла перед зеркалами, подбирала тени, примеряла серьги, оттачивая каждый поворот головы.

Я разгадала ее мысли за секунду. Она хотела поразить Адиана. Доказать, что она все та же — безупречная, желанная, единственная. Она старалась ради этого. Тратила часы, силы, нервы, чтобы снова стать его солнцем.

И сейчас она с тревогой смотрела на него. В ее глазах плескался страх. Увидит ли он в ней ту самую, единственную? Не исчез ли огонь в его взгляде?

Воздух в комнате стал плотным, заряженным статикой. Я стояла, чувствуя, как напряжение в комнате растет.

Я ждала.