Глава 57

Весь этот день и весь следующий день я провалялась в собственной комнате в обнимку с ирталийским словарём как настольной книжкой, выбираясь только к целительнице. Постыдная бездеятельная слабость. Впрочем, слабость эта была не только душевная, но и физическая — то ли от переживаний, то ли от походов босиком по каменным полам замка я немного простыла, и гойда Сантима выхлопотала мне эту пару свободных дней. Как ни странно, Лавтур меня не тревожил, может быть, его и вовсе не было в замке.

С Лиокой мы так и не поговорили толком, хотя, конечно, следовало — судя по её лицу и вытаращенным глазищам, визит лорда Авертера, напрочь позабывшего о конспирации, её более чем удивил. В прошлые встречи нам как-то везло обходиться без лишних свидетелей. И вот теперь нужно было придумать удобоваримое объяснение: мало ли почему хозяин зашёл ко мне с такими горящими глазами, может, хотел мне грехи отпустить… в персональном порядке. Но говорить о нём… говорить о нём вот так, впустую, всуе, для меня несло в себе опасность разбавить те волшебные сладкие, хоть и не без горького привкуса, воспоминания о нашей последней встрече. Мне так хотелось сохранить их внутри себя, не расплескать. Погружаться в них с головой снова и снова.

Мне должно быть стыдно. В его жизни я — только эпизод, незначительный и неправильный. Я не должна была… не могу даже точно выразить, что именно, но определённо не должна! Так или иначе, кому, как не мне, знать, что чувственные удовольствия — это далеко не всё, как бы хорошо не было со мной мужчинам, если верить их словам и физиологическим реакциям на меня, ни один из них не предпочёл связь с прекрасной Римией всем остальным благам собственной жизни. Отчим меня продал, у лорда Соделя и Ликора были жёны и дети, у Лавтура — законная невеста… Никто из них не посчитал, что я стою той благополучной жизни, что была у них и без меня.

И лорд Авертер так, безусловно, не решит. Мой амбициозный мечтатель. Может быть, в фигуре мудрого и сильного магистра Эйгона он пытался найти отца, который, уж не знаю, чем, настроил единственного сына против себя?

А я… Я — женщина для утех, не больше. У леди Асгаи есть походы за покупками, у леди Карисы — орхидеи, а у кого-то есть я. Утеха, увлечение. Делу время, утехам час… В чём-то гойдел Лихаэр был, несомненно, прав, убеждая меня, что не стоит ждать от жизни многого.

Чтобы отвлечься от безрадостных мыслей и не утонуть в воспоминаниях окончательно, я зубрила числа на ирталийском. Их строчное написание в целом было похоже на хорренхайское, отличаясь только окончаниями и ударным звуком в корне. Лучше всего, конечно, было бы проконсультироваться у кого-нибудь сведущего по поводу произношения, но, в сущности, — какая разница? В Ирталию я всё равно никогда не поеду, беседовать с её жителями мне не придётся, оригиналы писем — и те, кроме одного, у магистра Эйгона…

Зачем он позвал Авертера именно сейчас, когда вот-вот должна решиться моя судьба? А если его за связь со мной, о которой вдруг магическим образом стало известно, изгонят из Ордена насовсем? А если накажут? Я вспомнила давние белёсые шрамы у него на руках и сжала зубы в какой-то бессильной ярости. Снова уставилась в словарь. Было немного скучно, всё-таки буквы — это вам не цифры, нет в них какого-то постоянства… И самодостаточности тоже нет. Цифры, скажем, можно переставить местами — и получатся новые числа. А с буквами такой фокус не провернёшь, выйдет, скорее всего, чушь какая-то.

…если только это не анаграмма. Верно?

Ревность и верность суть одно и то же… Имена имеют особую силу…

Я подскочила на месте, перебралась за стол вместе с ворохом писем и словарём. Да нет, не может всё быть так просто! Я уже пробовала переставлять буквы в именах, без особого успеха, но я-то имела дело с переводами писем, а если попытаться записать их по-ирталийски, это же не перевод, имея под рукой алфавит, я справлюсь без особого труда… Лорд Викон знал язык Изумрудной принцессы, и она знала, что он знает, вот и…

Ноя Девсот. Странное имя, но если это не имя вовсе? Н, о, я, д, е, в, с, о, т.

Девяносто.

Чорай, какая я была слепая дура!

В дверь постучали, и я замотала головой, не желая отрываться от ребуса.

— Лиока, я занята! Не сейчас!

— Госпожа, к вам пришли… — даже через дверь было слышно, насколько служанка растеряна, и я едва не выругалась вслух. Не дай Изначальный меня пришли забирать, чтобы казнить, дайте ещё десять минуточек, а потом делайте что хотите!

Вад Старит… В, а, д, с, т, а, р, и, т… Триста два!

— Госпожа!

Дверь приоткрылась, и в комнату протиснулась незнакомая мне молодая девушка, худенькая, большеглазая, с пухлыми губками и какими-то бесцветными волосами, забранными в строгую гладкую прическу, которая совершенно ей не шла. Впрочем, нет, знакомая, конечно же — просто видела я её всего пару раз.

И делать у меня этой леди было совершенно нечего.

* * *

Как же её зовут? Что-то на «М», определённо, но вспомнить не получалось. И представляться гостья не спешила, она оглядывалась с какой-то детской бесцеремонностью и изрядной долей потерянности. Впрочем, с натяжкой её и можно было назвать ребёнком, посетительница явно была ненамного старше, чем я сама, когда впервые попала в замок Бэкхейм, вот только ситуация леди-невесты в корне отличалась от моей: прирождённая леди, а не гойда, из полной, благополучной и обеспеченной семьи. Очень скоро у юной Мариссы (вспомнила, наконец-то!) будет законный, хоть и не самый лучший супруг, будут дети, уважение со стороны ближайших родственников и всего достопочтимого общества.

И эта благонравная девушка ни в коем случае не должна появляться в комнате женщины для утех, особенно той, с которой вот уже несколько лет вовсю развлекается её наречённый. Она в принципе не должна знать о существовании меня и таких, как я. Негласные правила высшего света, которые не прописаны ни в одном контракте, ни в одном талмуде, и, тем не менее, о них знают все, даже я, к высшему свету изначально не относящаяся: незамужние леди не ведают, замужние самоотречённо закрывают глаза, максимум в самом ближнем кругу таких же замужних и несчастных подруг — осуждающе закатывают их…

Леди Марисса закончила озираться и уставилась прямо мне в лицо, отчаянно вышеупомянутые правила нарушая. А потом сцепила руки перед собой — руки у неё были куда красивее невыразительного лица, тонкие, аккуратные, — и тихо сказала:

— Вы… леди Римия, верно?

Я кивнула, рассудив, что невеста Лавтура — всё же ещё не жена, к Бэкхеймам пока что не относится, и как-либо облегчать ей задачу начала разговора я не обязана. Тем более, меня ждут письма. И анаграммы. И я совершенно не собираюсь обсуждать сына лорда Ликора, ни в каком ключе, особенно с этой совершенно невинной и наивной девочкой с тоненьким голоском избалованной феечки, внезапно очутившейся среди серых будней реальной жизни.

— Меня зовут Марисса, Марисса Гинсбур. Я… вы же знаете, кто я?

Снова кивнула, невольно попробовав представить себя на её месте. Но представить не получалось, никак. Мир, в котором у меня был бы жених, и вся эта волокита с помолвкой, свадьбой и прочим, казался какой-то фантастической, не осуществляемой в реальности сказкой. Что ж, несмотря на многие неприятные моменты, в моём мире, по крайне мере, куда больше честности.

— Я знаю, что Лавтур… Лавтур встречался с вами. Он, конечно, это отрицал, возмущался, когда я на днях попробовала завести разговор, но слуги… слуги знают всё. Со мной они бы не стали откровенничать, а вот с моей горничной… Мы с Рейли очень близки, мы росли вместе, почти как подруги, и после дня рождения мамы Лавта… она мне всё рассказала.

«Встречался»! На этот раз кивать я не стала и просто ждала продолжения.

— Наша свадьба должна была состояться следующей зимой, после того, как Лавту исполнится двадцать четыре, но… но мама настаивает на начале лета, утверждает, что она себя неважно чувствует. Я не боюсь за неё, как ни ужасно это звучит, просто она всегда… я имею в виду, всегда, когда ей что-то очень хочется, говорит о том, что ей плохо, это было, когда я собиралась поступать на университетские курсы для леди — и тогда мне пришлось остаться дома, и когда папа хотел съездить в Азланию для совершения одной сделки, и… Одним словом, в этот раз её просьба сперва меня даже обрадовала, потому что я мечтала об этой свадьбе, как и любая девушка… А теперь мне страшно.

Я продолжала молчать, но где-то внутри меня царапнулось что-то на редкость злое, саднящее. Ей, видите ли, страшно! Она, эта наивная, довольно милая девочка, ещё не знает, что такое «страшно». Не знает, как это — быть прикованной на двадцать лет невидимой цепью к одному дому. Не знает, как гадать, кто возьмёт тебя этим вечером. Её никогда не ударят тростью и не положат на живот живую змею, и всего остального — тоже с ней не будет. И…

Захотелось потрясти головой. Не знает, не будет — и хорошо. Мои безрадостные воспоминания — не повод для того, чтобы чувствовать себя выше тех, кому просто больше повезло. И повезло ли? Наверное, идти босиком по битому стеклу иллюзий — тоже больно.

— Я должна знать правду, вы понимаете⁈ Когда он был… был с вами в последний раз? Летом? Осенью⁈ Вспомните, мне это очень важно!

О, Изначальный, за что мне это всё. Должна ли эта девочка действительно знать пресловутую правду? Правду о том, сколько раз он признавался мне в любви и как презрительно, насмешливо и грязно отзывался о ней самой? Знать, что такие, как она — бледные худосочные феечки — вряд ли смогут удержать в узде пресыщенного избалованного сынка леди Асгаи, уверенного, что каждая женщина готова упасть к его ногам по первому морганию ресниц? Знать, что в постели он жаден, нетерпелив, и в то же время предсказуем до зубовного скрежета, что он думает только о себе, самодовольно полагая, что любое его движение тут же доводит женщину до райского моря? И хотя до лорда Мизерта, который приходился ему родным по крови, между прочим, дядей, Лавтуру далеко, но иногда я замечала что-то такое, трудно выразимое в словах, лёгкую тёмную тень на его лице, когда он как бы случайно делал что-то болезненное, неприятное для меня. И это вовсе не была тень сожаления или сочувствия. Это было глубокое, придавленное до самого дна души вожделение.

— Леди Марисса, — проговорила я с самым смиренным видом. — Вы же сами понимаете, что наша встреча излишня? Слуги сплетничают о многом, но уверяю вас, от меня им не перепало ни слова, я не болтаю о своей жизни и своей… работе. Их сплетни — по большей части домыслы. Мне совершенно нечего вам рассказывать.

— Когда Лавт приходил к вам в последний раз? Пять месяцев назад? Три⁈

— Леди, я не помню точную дату, но мужчины, особенно молодые и богатые, иногда нуждаются в… женском обществе. Такова их природа. Вам не стоит об этом думать. С вами всё будет иначе.

«Не будет. Но это совершенно не моё дело»

— Вы думаете, я совсем ничего не понимаю⁈

— Нет, — покривила я душой. — Но всё же вам не…

Леди Марисса тряхнула головой.

— Я знаю, все так живут. Многие. Жена. Любовница…

«Ещё и девицы из борделя», — добавила я про себя.

— Но я так не хочу!

— Не хотите — живите иначе. Чем я могу помочь вам? — вздохнула я, подумав о том, как мало в этой жизни происходит в соответствии с нашими желаниями, и это касается и богатых, и бедных, и даже коронованных особ, правда женщин всё-таки больше, чем мужчин.

— Оставьте его! — пылко воскликнула Мелисса и снова принялась сжимать тонкие, как веточки, руки перед собой. — Вы… вы же для него никто. Ничто. Пыль. Я знаю, вы просто приворожили его! Сговорились со своей лекаркой, вот и всё, я видела эти склянки… Да, так оно и есть, он просто понравился вам, молодой, красивый, добрый… Вы же ничего о нём не знаете, вы просто его используете. Что он любит? Что ему нравится⁈ Вас же только деньги интересуют… — она вдруг всхлипнула и отвернулась, а я вздохнула ещё раз, проклиная и болтливых служанок, и Лиоку, пропустившую ко мне эту святую наивность. — Это омерзительный закон, что такие, как вы, проживают в домах благородных леди законно. Мама никогда бы… Это кошмарно, что дядя Лавта подал ему столь отвратительный пример, и я уверена, веди он более размеренный образ жизни, прожил бы гораздо дольше, и всё было бы иначе!

— Леди, нет никакой ворожбы, я сама никогда не… — начала я, девушка снова жалобно, совсем по-детски всхлипнула, приложила к глазам тоненький платочек, я мысленно помянула Чорая. А потом вдруг подумала, стоит ли жалеть эту незнакомую мне юную леди, уверяя, например, что Лавтур приходил ко мне раз в полгода, или что он говорил об огромной любви к невесте, пытаясь выгородить хозяина и обеспечить спокойный сон его невесте изо всех сил, которых, честно сказать, оставалось немного. Мне не было нужды щадить её чувства. Может быть, больше никто не скажет ей правду. Как и все остальные, она будет какое-то время жить в своих иллюзиях, потом мучительно умирать вместе с ними, если — когда! — неприглядная истина откроется, а потом, может быть, у нее родится дочь, которой — из самых лучших побуждений, конечно же, — она тоже будет врать с самого детства, надеясь на что-то такое, чего никогда не имела сама. И этот порочный круг никогда не прервётся.

— Леди. Лорд Лавтур посещал и посещает меня четыре года. Постоянно. Не менее двух раз в неделю. Не только до помолвки с вами, но и после. Последний раз был на этой неделе. Я никогда не удерживала его, напротив, не испытывала никакого удовольствия от его визитов. Лорд Лавтур молод. Ему нужны женщины, а он не привык отказывать себе в удовольствиях такого рода. Ни в каких удовольствиях.

Леди Марисса перестала всхлипывать и уставилась на меня во все глаза.

— Вы утверждаете, что я ничего о нём не знаю? Извольте. Больше всего хозяину нравится он сам, все остальные будут на вторых и последующих местах. И если вы позволите дать вам совет… Он может расточать комплименты и говорить о любви и страсти — не слушайте, это пустые слова. Смотрите, наблюдайте, делайте выводы, хвалите его, он падок на лесть. Если у вас есть приданое, постарайтесь устроить так, чтобы оно осталось вашим, потому что в тратах на собственные нужды, в которые входят и женщины, лорд Лавтур невоздержан. Другие женщины у него будут, смиритесь сразу. Вы не сможете стать единственной, ваша задача — стать главной. Вряд ли у вас хватит силы его заставить или запугать, будьте хитрее, манипулируйте, стройте из себя дурочку, когда вас что-то не устраивает. Убедите его в том, что по благополучию жены судят о муже и доме. Найдите себе хобби, потому что с каждым годом он будет проводить дома всё меньше времени, так что позаботьтесь заранее о досуге. Не ограничивайте гостей, лорд Лавтур любит увеселения, кроме того, чтобы не было сплетен, ему придётся изображать хорошего мужа перед другими, а если это будет делаться часто, он может и привыкнуть… Кроме того, если он увидит, что вы популярны среди других мужчин, это существенно поднимет вашу ценность в его глазах. Что же касается того, как ему нравится заниматься лю…

— Замолчите! — дрожащим голосом выкрикнула леди Марисса. По её худенькому лицу с заострённым подбородком покатились горохом слёзы. — Торгашка! Как вы смеется говорить мне все эти гадости⁈ Вы, развратная, подлая, мерзкая… Я не желаю слушать ваши дурацкие советы о пошлых ужимках и манипуляциях!

— С Бэкхаймами у меня контракт, который я не могу разорвать. Что вам от меня надо? — не выдержала я, слегка повышая голос. Письма лежали на столе стопкой, манили вернуться к своей загадке. — Убедиться, что ваш будущий муж вас любит? Он вас не любит, но причина не в вас, он любит только себя самого. Вы — партия, ваш брак — тоже партия в игре родов и состояний, и вы можете разыграть её относительно удачно, а можете потерять всё или почти всё. Мне кажется, большинства мужчин таковы. Любовь, верность — в основном удел женщин.

Верность и ревность…

— Не вам говорить о любви и верности! — зашипела леди Марисса, как маленькая разгневанная лисичка. — Вы… Лавт говорил, что вас обвиняют в предумышленном убийстве из корысти, уверена, что так оно и есть! В вас же нет ничего святого…

Дверь распахнулась, и в комнату вихрем ворвался Лавтур, длинные светлые волосы задорными колечками вились на плечах.

— Марисса! Что ты тут делаешь, дорогая⁈ Ты плачешь⁈ Зачем ты… пойдём отсюда, забудь все эти глупости, милая! Сейчас всё тебе объясню…

Я смотрела на эту разыгранную сцену, чувствуя только бесконечную усталость и раздражение от них обоих. Леди картинно плакала в голос, Лавтур хлопотал около неё, точно взъерошенный петух, старательно делая вид, что меня и вовсе нет в этой комнате. Когда он, наконец, вывел свою невесту — та пребывала уже в каком-то полуобморочном состоянии — я выдохнула с облегчением и опустилась за свой стол, придвигая письма. Нужно было разгадать остальные анаграммы.

Хотя бы несколько минут думать только о них, забыв об остальном. Всё-таки цифры гораздо лучше людей: при их перестановке всегда получаются новые числа, тогда как люди, оказываясь в других, непонятных для них обстоятельствах, слишком легко перестают быть людьми.