Глава 68

Когда мы с Самуком возвращаемся обратно в Арлекс, уже довольно поздно. Морозно, и близкая весна не ощущается нисколечко. На западе Хорренхая, там, где стоял тот-самый-замок той-самой-семьи был более умеренный и влажный климат по причине близости моря. Здесь же воздух был суше, а зимы, очевидно, злее. Моё роскошное меховое манто осталось там, в прежней жизни. Жизни, о которой — и, прежде всего, о людях из которой, точнее, об одном-единственном человеке — следовало забыть раз и навсегда. Перестать жить прошлым ради настоящего и будущего.

— Что ж… Спокойной ночи, Римия. Рими.

Одна отброшенная буква значила так много. Несла в себе целую вселенную смыслов.

Мы с гойделом Самуком смотрим друг на друга в полумраке небольшой тесной прихожей. Отсюда можно, не заходя на кухню, сразу попасть на узкую тёмную лестницу и подняться на второй этаж.

Семейный вечер прошёл ожидаемо хорошо… и в то же время сложно. Родители Самука оказались чудесными доброжелательными стариками, и их воспоминания о прошлом не казались назойливыми и утомительными, чай в самом деле пах летним цветущим лугом, а лепёшки, которые Самук испёк сам, просто таяли во рту. Мать и отец явно одобрили выбор сына, попутно я узнала и о том, что первая жена Самука была хорошей, но слабой здоровьем женщиной, и с момента её смерти прошло уже больше семи лет, так что я могу не опасаться навязчивых теней прошлого… Я не опасалась. В гостиной небольшого домика, действительно расположенного буквально в двадцати минутах пешей прогулки от Арлекса, было несколько книжных стеллажей, к которым я подошла — наиболее удачный предлог неоскорбительного для хозяев молчания гостя.

И среди других книг увидела небольшой потрёпанный ирталийский словарик. Само его наличие в доме не было чем-то удивительным, из ряда вон выходящим, если уж на то пошло, отец Самука тоже был из военных… но я застыла, как прикованная к полу. Слишком много воспоминаний навевал этот ничем не примечательный книжный томик. Конечно, спустя пару минут я постаралась отвлечься и даже немало преуспела в этом, была общительной и любезной, по возможности, уводя разговор подальше от планов касательно собственного будущего, однако отделаться от ощущения нереальности происходящего не могла. Какая-то часть меня словно навсегда осталась в замке Бэкхеймов, несмотря на все усилия и старания.

И я была малодушно рада, когда «семейный выход» наконец-то закончился, и вот теперь мы вдвоём стояли в тёмном коридоре — зажигать свечу здесь и сейчас не имело смысла, я вполне могла подняться по лестнице в темноте.

Возможно, мой спутник в этот самый момент ждал от меня какого-то ответного шага. Возможно, я должна, просто обязана была его сделать. «Хочу свободу, работу, семью, детей» — говорила я магистру Эйгону. В этом ряду ничего не было сказано о любви. О том безумии, которое охватывало меня при виде, при приближении Авертера. Даже сейчас год спустя, я вздрагиваю, только проговорив про себя его имя. Но безумие хорошо в краткосрочной перспективе, здесь и сейчас, когда от вожделения немеют пальцы и менее всего думается о завтрашнем дне. И только.

Прошлое и будущее лежат на весах.

Я приподнимаюсь на цыпочки и касаюсь губ Самука, холодных после улицы, слегка обветренных, но всё равно мягких. Это правильно, так и должно быть. От него не пахнет так, как от Авертера и на вкус он совершенно другой, и это отлично, потому что я не хочу рисковать назвать чужое имя, именно сейчас в моей жизни всё идёт так, как надо — а раньше кувыркалось исключительно наперекосяк.

Двадцать восемь, умноженные на сорок шесть, дают одну тысячу двести восемьдесят восемь…

Гойдел Самук смотрит на меня расфокусированным туманным взглядом, ласкает восхищёнными глазами, а его руки — сильные и крепкие, под стать всей его фигуре, так надёжно сжимают одну мою ладонь, совершенно в них потерявшуюся. Уже год я не делила постель с мужчинами, и может быть, сейчас самое время. Стоит только позвать — он пойдёт за мной. Конечно, я из рук вон плохо разбираюсь в людях, но этот человек добр. Он меня не обидит, он…

— Спокойной ночи, — шепчу я, делая шаг назад, к лестнице, одновременно высвобождая ладонь. — До завтра.

Дверь за Самуком я на всякий случай запираю на ключ.

У себя в комнате я никак не могу уснуть. Ворочаюсь под тонким одеялом, но вовсе не от холода. Этот поцелуй разбудил во мне какую-то безумную маету. Надо было позвать его! Сейчас бы я не изнывала от тоски, неявных сожалений и отрывочных воспоминаний совсем о другом человеке.

Моя собственная ладонь скользит по щеке, шее, груди, спускается на живот. Когда-то я говорила, что хотела бы сделать такой же, как у него, рисунок: свернувшаяся в клубок безглазая змея, проглотившая свой собственный хвост. Может быть, рискнуть и сделать?

«Это очень больно», говорил Авертер. Но физическая боль лучше этой внезапно вспыхнувшей тоски по несбывшемуся.

Я поднялась с кровати, накинула на ночную сорочку шаль, прихватила свечу и спустилась вниз, на общую кухню. Где-то здесь, в самом верхнем шкафчике притаился пузатый графин с домашним ликёром нашей поварихи — густой жидкостью с резким пряным запахом и цветом топлёного серебра. Я забралась на небольшую табуретку, потянулась за напитком, которому сегодня полагалось стать спасением моей души — и замерла с протянутой рукой, внезапно почувствовав себя… собственной матерью. Почувствовав неусмиряемое желание успокоиться и забыть. Так легко прибегнуть к сторонним средствам, дарующим скорое забвение. Так легко… потом и не заметишь, как прошло одиннадцать лет.

Нет уж. Я решительно спрыгнула с табуретки, оставив графин на полке непотревоженным.

И в этот момент кто-то постучал в дверь.