Эпилог

Магистр Эйгон наконец уехал, а я так и осталась стоять на улице у ворот, хотя дождь и не собирался прекращаться, наоборот, усиливался. Стояла и стояла, забыв о времени. Только ощутив, как липнут к щекам уже насквозь мокрые волосы, я очнулась, потрясла головой и медленно вернулась в пустой и притихший, но тёплый и уже почти родной, хотя и совсем новый дом, поднялась в свою комнату — у меня была своя комната, с книжным шкафом, камином, креслом, огромным платяным шкафом и большим, в человеческий рост, зеркалом.

Как у настоящей принцессы…

Магистр Эйгон — какие бы родственные узы в действительности не связывали нас, я не могла так сразу привыкнуть называть его как-то иначе, например, просто по имени — говорил в своём письме, что я достойна особенной жизни просто по праву своего рождения. Это было так странно, я совершенно не чувствовала себя какой-то особенной. Не скучала по роскоши замка Бэкхеймов. И ответом на очень значимый для меня в последнее время вопрос, кто же я такая, слово «принцесса» служить никак не могло. Незадолго перед тем, как я узнала, почувствовала изменения в своём теле, я как раз всерьёз задумалась над тем, чем же заняться мне. Правда, потом сосредоточилась на другом, но всё же… То, что рассказал магистр сегодня, следовало обдумать со всех сторон. И, разумеется, рассказать Авертеру.

Поднявшись к себе, я принялась стягивать влажную одежду: плащ с пелериной, платье, чулки, распустила волосы, чтобы просушить. Надо было переодеться во что-нибудь сухое и тёплое, но вместо этого я встала перед зеркалом в полный рост. Моё тело было красиво, оно привлекало, но очень скоро многое в нём изменится. Возможно, я стану не такая тонкая, не такая стройная и гибкая, и кое-где фарфоровая гладкость кожи сменится трещинками морщин и складочек. Волосы не будут такими густыми и шелковистыми. Не то что бы я цеплялась за эту внешнюю красоту, но всё же боялась потерять, потому что где-то в самой-самой глубине души продолжал говорить некий противный голосок, утверждавший, что только такую меня могут любить — идеальную точёную куколку. И я пыталась спорить с этим неприятным злым голосом, иногда он вроде бы замолкал, но не уходил совсем. Тихонько коснулась ещё плоского живота. Если бы целительница не подтвердила, никогда бы не поверила… Вспомнила, как меня выворачивало наизнанку, тогда, четыре с лишним года назад, когда Сантима напоила меня той отравой, изгоняющей из тела плод, поёжилась. Нет, нет, нельзя давать волю глупым страхам, всё хорошо, всё непременно будет хорошо. Я сама этого хотела, мы этого хотели, но так давно уже не обсуждали, поэтому совсем перестали осторожничать. Знала, что из-за того зелья, которое ежедневно пила пять лет, способность к зачатию снижается, вот и расслабилась, а теперь испугалась.

Я не услышала шагов по лестнице и вздрогнула, когда негромко хлопнула дверь. Не обернулась, продолжая стоять перед зеркалом, когда он быстро подошёл со спины, и обнял меня, утыкаясь носом в мокрый затылок.

— Что случилось? Почему ты гуляла под дождём? Вообще-то я не против, чтобы ты меня так встречала каждый раз, но…

Я не ответила, закрывая глаза и прижимаясь к нему. Всё ещё с удивлением отмечая, какой желанной я чувствую себя в его руках. Но моё тело изменится, и его чувства, наверное, тоже изменятся. Что я буду делать тогда? Когда перестану видеть в его глазах то, что вижу сейчас? Когда он в первый раз отвернётся от меня, равнодушно пройдёт мимо, потому что перестану вызывать в нём желание?

— Ну, что такое? — прошептал он мне на ухо. — Я же вижу, что ты уже несколько дней сама не своя. Что не так? Тебе скучно? Я же говорил, что обязательно…

— Поедем в Азланию, к морю? — перебила я. — Там теплее, ты же никогда не видел моря, как и я.

— Рими, при чем тут море?

— А почему бы и нет?

Дождь шелестел за окном, мы стояли, обнявшись, и я могла наблюдать в зеркало нас двоих словно бы со стороны. Его руки, мягко скользящие по плечам, поцелуи в шею, от которых так щекотно и сладко. Прикосновения к груди, которая последние несколько дней ощущалась особенно тяжёлой и чувствительной. А если он не обрадуется моему известию? Ребёнок — это труд, и бессонные ночи совсем в другом смысле, нежели были у нас до этого. В Арлексе у Авертера хорошо получалось общаться с детьми, но это были взрослые дети, а не младенцы, тем более у тех ребятишек были воспитатели и няни. А вдруг… Я опять вспомнила строчки из магистрова письма, где он говорил о переплетении их с изумрудной принцессой жизней во мне, о том, что жизнь и любовь будут продолжаться. Но лорд Содель, лорд Ликор и их отец — все они оставили своих жён после рождения детей. Не хочу, как же я не хочу повторить их путь!

— Расскажи мне, — Авертер погладил мой живот сквозь полупрозрачную невесомую сорочку, сдвигая в сторону тонкую ткань, я вздрогнула и отвела его руки в стороны. Никогда я ему не отказывала, всегда хотела его не меньше, и Авертер осторожно развернул меня к себе, вглядываясь в лицо.

— Рими?

— Не хочу сажать орхидеи, — пробормотала я. — Всё, что угодно, только не это. Подожди, не трогай меня, пожалуйста.

— Ты о чём?

Авертер нагнулся и поднял мой упавший плащ. Кольцо с рубином выпало из кармана и покатилось по полу.

— Откуда это, Рими? — я вздрогнула от металлической нотки в его голосе. — Откуда?

Его пальцы сжались на моих предплечьях. И вдруг невидимое стекло, стеклянная броня, в которую я пряталась все эти последние дни, разбилась вдребезги, лопнуло с таким оглушительным звоном, что захотелось зажать уши, а Авертер продолжал спрашивать. — Откуда это у тебя? Кто тебе его привёз? Кто здесь был?

Он испугался, он тоже боялся меня потерять. Боялся того, что прошлое вернётся и потянется за мной, боялся, что кто-то из Бэкхеймов приезжал за мной, мог забрать меня, или хуже — я могла сама захотеть уехать. Он не хотел ни в чём меня обвинять и ни к чему принуждать, но я чувствовала, как сомнения и страхи разрывают его, не меньше, чем меня.

Что же я делаю? Зачем молчу, когда я уже всё для себя решила — и он всё для себя решил?

Я посмотрела на Авертера и увидела… его. Его самого, того молодого мужчину с тёмными кудрявыми волосами и встревоженными глазами оттенка крепкого кофе, что чудом достался мне не иначе как с благословения Изначального, такого желанного и желающего меня, да, но не только. Увидела мужчину, с которым мне интересно поговорить, о чём угодно, который знает так много и готов мне рассказывать обо всём, о чём бы я не спросила. Сильного мужчину, который защитит меня от всего на свете, а прежде всего — от меня самой. Уязвимого и чувствительного, готового выслушивать все мои тревоги. Того, кто может возиться с чумазыми ребятишками на заднем дворе Арлекса, строго отчитать провинившихся, утешить обиженных. Почему я думаю о нём так плохо, почему я пытаюсь увидеть в нём тень одного из тех других, кто просто использовал меня, торопясь вкуснее прожить свою тусклую бестолковую жизнь за счёт моего тела?

— Иди сюда, — сказала я, и, не дожидаясь ответа, сама к нему подошла, обняла, засовывая под рубашку озябшие руки. — Кольцо принёс магистр Эйгон. И идея поехать в Азланию — тоже его идея. Кажется, это что-то вроде демонстрации дружбы двух государств: Орден герехтеров, не без финансирования с азланской стороны, строит на границе большую бесплатную лечебницу, а рядом школу, в которую будут принимать детишек с обеих стран, и преподавать и лечить там будут специалисты двух стран. Ирталийский, спасибо тебе, у меня уже хотя бы на уровне понимания есть, и я не против выучить ещё и азланский. А когда у нас будет свободное время, мы будем ездить к морю, там совсем недалеко. Конечно, формально ни ты, ни я к герехтерам не относимся, но это и необязательно.

— Я ничего не понимаю, — признался Авертер, опускаясь в кресло и прижимая меня к себе, усаживая на колени. — Почему магистр приехал к тебе, зачем он тебе одной это всё рассказывал? И при чём здесь кольцо дедушки?

— Знаешь, — мне было так хорошо и уютно с ним. Здесь, в нашем доме. В любом другом доме. Даже в тюрьме для смертников, так хорошо, что голосок внутри перестал бормотать страшное и гнусное. Это был не мой голос, чужой. Что-то в нём было от противного рыка отчима, что-то — от злого фальцета лорда Мизерта, что-то — от Лавтура, леди Асгаи и Мариссы, и даже лорда Соделя, который всегда смотрел на меня чуточку снисходительно и свысока. И если этих людей больше не было в моей жизни, какого Чорая я слушаю советы, произнесённые их голосами? — Знаешь, судьба — такая странная штука. Наверное, ни в какой книге мы с тобой такого не прочитаем…

И я рассказала ему всё, что поведал мне магистр Эйгон, его историю, накрепко связанную с историей Мирии Ирталийской и Викона Бэкхейма, историю, которая до сих пор ещё не закончилась, продолжая жить в нас.

— Магистр сказал, я похожа на неё, — завершила я свой рассказ. — Представляешь, она так же, как и я, любила считать в уме и успокаивалась от арифметических вычислений. Знаешь, как я поняла, что люблю тебя по-настоящему? Только рядом с тобой я не считала в уме.

— Я даже не знал, что ты считаешь в уме, то-то у тебя так часто было такое отрешённое лицо, — Авертер выдохнул мне куда-то в шею. — Магистр Эйгон не раз говорил, что он не менее грешен, чем прочие, но я не мог и вообразить чего-то подобного. Даже не знаю, что сказать вот так, сразу. Узнай я об этом до того, как познакомился с тобой, весь мой мир бы, наверное, перевернулся бы, рухнул и разбился, а сейчас я даже почти не удивлён. И уж во всяком случае, не мне его судить и осуждать. Ни его, ни деда. Судьба та ещё выдумщица, Рими. Принцесса Римия… Неожиданно. Мне даже страшно сидеть рядом с тобой так близко. Ты поэтому просила тебя не трогать? Теперь для этого нужно ангажировать аудиенцию заранее? Или сдать экзамен прорешать контрольную из особо заковыристых примеров, как в школе? Или ты хочешь увидеть рядом с собой более знатную родовитую особу?

— Если я принцесса, то мой законный супруг — принц, это же логично! — фыркнула я. — Нет, Аверт. Я не стану ходить с короной на голове, кто бы там ни был в моём роду. Может быть, мне действительно захотелось увидеть море, вот и нашёлся отличный повод. К тому же ты прав, сидеть дома и ждать тебя действительно довольно скучно. Я насиделась за пять лет в замке Бэкхеймов, знаешь ли. А считаю я действительно хорошо. Например, я знаю, что один плюс один иногда равняется трём.

— В какой это математической системе? — Авертер улыбается и тоже расслабляется, как и я, отпуская свои тревоги, расслабляется под моими руками, расстёгивающими его рубашку.

— В нашей с тобой семейной системе.

Я смотрю в его кофейные глаза, пока он не начинает понимать, и смеюсь его ошеломлённому выражению на лице. А потом он легонько целует меня в живот. И в губы. И обнимает ещё крепче, но очень и очень бережно.

А за окнами так умиротворяюще, убаюкивающе шелестит дождь. Осень в Хорренхае — время дождей.

* * *

Жизнь идёт. В ней бывает всякое и разное, и это хорошо. Но как же хорошо, что в ней есть и что-то постоянное, например, Аверт, который поддерживает меня, который любит меня, и рядом с которым я не боюсь быть живой, не боюсь меняться, не боюсь говорить всё, как есть. Есть наша дочь, у которой будет своя судьба и которую мы будем поддерживать, что бы ни случилось. Есть море, которое восхитительно и пахнет лучше любых духов, чуть прелой травой, солью, рыбой и самую капельку штормами и чудесами. Есть множество хороших людей, которые появились в нашей с Авертом жизни после переезда в Азланию, но об этом как-нибудь в другой раз. И наконец, есть даже орхидеи, растущие не только на чужих костях…

…но всё равно я никогда-никогда сажать их не буду.