* * *
Автобус подошел быстро, и народу в нем в эту пору было немного. Можно сесть у окна, ехать с комфортом, глазеть на залитый огнями вечерний город. Улицы уже пустые, зато окна домов еще светятся, и витрины светятся красным, синим, зеленым… Какофония света и жизни – чужой жизни. Радостной, живой, чем-то наполненной – посторонней. Она в этой суете – наблюдатель. Немного завистливый наблюдатель. Мизантроп. Нелюдимка. Бука. Синий чулок…
Это мать так про нее однажды сказала – синий чулок. Подумалось, она шутит, но нет, лицо было по-прежнему отстраненное, слегка пренебрежительное. А мать продолжила почти с неприязнью:
– Да, ты синий чулок! Так в моей молодости никчемных дурнушек называли! Даже одеться толком не умеешь. Как влезла в эти дурацкие штаны и мышиную худи, так и ходишь! Я что, тебе вещей приличных не покупаю? Со стороны можно подумать, что родители у тебя нищеброды. Ходишь, позоришь нас с отцом!
Да, тогда это прозвучало именно так – мол, есть ты, а есть мы с отцом. Мы нормальные люди, а ты – нет. Ты не имеешь к нам никакого отношения. А впрочем, как и всегда звучало…
Да и черт бы с ним, пусть бы и так звучало! Все равно было лучше, чем сейчас, когда отец уже не живет с ними.
Он как-то в одночасье собрался, быстро, по-деловому. Она сидела в своей комнате, сжавшись мышкой, слышала, как мать истерит. Уже до хрипоты. А отец отвечает ей коротко и сердито. Потом вздрогнула, когда дверь в комнату распахнулась и мать крикнула ей в лицо с надрывом:
– Ну что ты сидишь, что? Не понимаешь, что происходит, да? Тебе все равно, что ли?
– Нет, мам… Но что я могу… Я не знаю…
– Иди, останови его! Ты ему дочь или кто? Попроси! Скажи хоть что-нибудь. Ты же его ребенок, останови! Ну сделай хоть что-нибудь, не сиди сиднем!
Она послушно поднялась с места, на ватных ногах вышла из комнаты, прошла в родительскую спальню. Отец возился с чемоданом, никак не мог застегнуть на нем молнию, чертыхался тихо. Поднял голову, глянул на нее зло.
– Чего тебе? – спросил отрывисто.
– Пап, не уходи… – проговорила тихо, привалившись плечом к дверному косяку. – Ты же видишь, что с мамой делается, пап… Она же с ума сходит… Пожалуйста, не уходи! Я боюсь…
– Господи, ты еще тут! – раздраженно ответил отец, наваливаясь всем корпусом на чемодан и снова пытаясь застегнуть непослушную молнию. Лицо его было красным – то ли от злости, то ли от физического перенапряжения.
Молния никак не закрывалась. Отец дернул ее в обратную сторону, снова распахнул чемодан, вытащил из него какой-то пакет, бросил в распахнутые дверцы шкафа, пробурчав тихо:
– Ладно, черт с ним. Потом заберу все оставшееся.
Мать стояла у нее за спиной, причитала в голос:
– Я наложу на себя руки, так и знай! Ты же прекрасно понимаешь, что я ни дня без тебя не смогу! Твоя дочь останется сиротой, так и знай! Я прошу тебя, Лева, я тебя умоляю… Не убивай меня… Ну чем я перед тобой провинилась, скажи? Я все сделаю, как ты хочешь… И Лиза тоже.
Мать зарыдала хрипло и больно ткнула ее кулаком меж лопаток:
– Ну что ты молчишь? Ты же его дочь! Ты же видишь, он уйдет сейчас, ну?
– Не уходи, пап… – снова повторила она с той же безысходной интонацией в голосе. – Я же твоя дочь. Я все сделаю, как ты хочешь.
– Что ты за ней повторяешь, как робот? – сердито проговорил отец, коротко и зло на нее глянув. – Лучше смотри на свою мать и делай свои выводы, поняла? Никогда, никогда не веди себя так, никогда не унижайся перед мужчиной! Никто не будет любить женщину, которая может сама себя унизить! Запомни это навсегда, поняла?
– И это все, что ты можешь сказать своей дочери? Да, Лева? – трагически спросила мать, снова больно толкнув ее в спину.
– А что бы ты хотела услышать? – насмешливо ответил отец. – Она что, пятилетний ребенок, чтобы я ей в уши всякие пошлости лил? Мол, всегда буду любить, всегда будешь моей дочерью… Это ж и так понятно, зачем никому не нужное представление делать? Скажи лучше, где моя любимая рубашка, голубая такая, в белый рубчик?
– Не знаю… В стиралке, кажется… – оторопела мать от неожиданного бытового вопроса.
– О, черт… Вечно в этом доме ничего не найдешь, – пробурчал отец, снова наваливаясь на чемодан.
Она хотела сказать: мол, зря ты так, пап. Уж маму в неаккуратности никак нельзя обвинить, особенно в отношении твоих рубашек. Потому что этот ритуал для мамы был почти священным – каждый вечер наглаживать для отца свежевыстиранную рубашку. И лицо у нее было всегда такое сосредоточенно благостное, когда она ее гладила. Можно сказать, счастливое было лицо. Да и вообще все, что касалось отца, его вкусов, его одежды, его привычек, было для мамы святым. Если бы можно было с отца написать икону, она бы ее в углу повесила и возносила молитвы каждый день. Зря, зря он так про маму, зря…
Но ничего такого она не сказала конечно же. Да и не успела бы. Потому что отец уже подхватил свой чемодан и решительно направился к двери, и ей ничего не оставалось, как отступить, давая ему дорогу. Мать же совсем потеряла в этот момент голову, хваталась за отца, рыдала и даже упала ему под ноги в прихожей, и было ужасно неловко на это смотреть.
Да и неправильное это слово – неловко. Правильнее будет сказать – страшно. И стыдно. И больно. И очень хотелось заплакать, но даже и плакать было неловко. И страшно. И стыдно.
Но на этом в тот злополучный день ее мучение не закончилось. Мать потащила ее к бабушке Лизе, хотя наверняка понимала, что визит их будет пустым и нелепым. Бабушка Лиза и раньше-то маму своей невесткой не признавала, а уж теперь-то… Спасибо, хоть дверь им открыла и позволила в квартиру войти. Хотя лучше бы и впрямь на порог не пускала. Меньше бы стыда было.
– А как ты хотела, Алла? – спросила бабушка Лиза почти торжествующе. – Ты же сразу понимала, что выбрала мужа не по себе. И я тебя не раз предупреждала. Теперь-то чего ты от меня хочешь, скажи?
– Но почему же, Елизавета Максимовна? Почему же не по себе? Ведь я его люблю, и он меня любит. Ведь все хорошо у нас было… Дочка у нас растет, внучка ваша.
– И что? Если ты забеременела, то решила, что автоматически одержала победу? Нет, милая, так не бывает в жизни, чтобы приехала из своей деревни, переспала с мужиком и сразу в дамки пролезла! Ну сама подумай: кто ты и кто мой Лева? Ведь я тебя тогда еще предупреждала, не лезь. Не претендуй на то, что тебе принадлежать не может. Не лезь!
И опять ей было ужасно стыдно за мать. Потому что та сидела с виноватым лицом, будто соглашаясь со всем, что говорит бабушка. И даже головой кивала мелко-мелко, будто ее трясло изнутри. Да и на бабушку было стыдно смотреть, как она сидит в кресле с каменным лицом, слегка подрагивая губами. И взгляд у нее такой холодный, когда застыл на ее лице, будто не на внучку бабушка посмотрела, а на чужую девчонку.
А мать продолжала причитать, почти рыдала в отчаянии:
– Я вас умоляю, Елизавета Максимовна, повлияйте на сына! Он вас послушает, я знаю. Да, я недостойна его, но я же стараюсь! Скажите ему, чтобы вернулся. Я без него просто не могу жить, я умру. Внучку свою пожалейте хотя бы…
– Не умрешь, Алла. От развода еще не одна женщина не умирала. В конце концов, ты должна понимать, что все должно было закончиться разводом. Я вообще не понимаю, зачем ты ко мне пришла! Еще и Лизу с собой притащила! Неужели ты думала, что я тебя пожалею? На что ты рассчитывала? Я же мать, я своего сына жалеть должна, а не тебя! И даже более того, я Леву вполне понимаю и поддерживаю! Давно было пора прекратить этот мезальянс!
Бабушка не говорила, а будто хлестала мать по спине плетью. Она это чувствовала, сидя рядом с ней на диване. Чувствовала, как вздрагивает у матери тело, как сжимается болью горло, будто она сдерживает в себе крик отчаяния. А бабушка тем временем продолжала:
– Я тебе сотый раз повторяю: ты сама во всем виновата, Алла! Я ведь тебе тогда еще сказала, что брак по залету – гиблое дело, помнишь? И Лева не любил тебя вовсе, не надо придумывать. Просто он очень ответственный и порядочный, это я его таким воспитала! Да, он женился… А что ему еще оставалось делать?
– Но как же… По какому залету? Нет, вы не правы, мы с Левой вместе так решили. Пусть у нас будет ребенок. Мы вместе решили, Елизавета Максимовна! Вот же она, ваша внучка! И я не понимаю, что плохого в том, что я тогда на аборт не пошла? Ведь хорошо. Разве не так?
Она вдруг очень испугалась бабушкиного ответа в этот момент! Так испугалась, что все содрогнулось внутри. Будто ее сейчас отменят одним словом, как ластиком сотрут. Еще пара секунд – и ее не станет!
– Мам, пойдем отсюда! Слышишь? Пойдем!
Подскочив с дивана, она так решительно потянула за собой мать, что та даже растерялась. И послушно последовала за ней в прихожую, и вышла так же послушно за дверь. А бабушка даже не удосужилась их проводить.
Опомнилась мать только на улице. Больно дернула ее за руку, спросила сердито:
– Зачем ты меня увела? Кто тебя просил вообще вмешиваться? Это из-за тебя Лева ушел, из-за тебя! Правильно свекровь сказала, что брак по залету – гиблое дело! Он всю жизнь так и думал, что женился на мне только по залету, а не потому, что любил меня! Ты во всем виновата, ты!
Конечно, она понимала, что мать не думает сейчас о том, что говорит. Какие страшные слова произносит. Что сознание у нее блокировано ее горем, что не надо всерьез воспринимать эту ее жестокость. Понимала, но легче от этого не было. Наоборот.
Она же мать. Ведь должны материнские чувства брать верх в любой ситуации. Неужели она не чувствует, что с ее дочерью сейчас происходит? Что рвет ее сердце в клочья?
За что? Почему?
Она ведь так старалась быть хорошей. Так хотела, чтобы родители ею гордились, из кожи вон лезла. Училась хорошо, спортом занималась, жила так, будто ходила на цыпочках – лишь бы хлопот лишних не доставить, лишь бы не помешать. С закрытыми глазами жила. Потому что если их откроешь, то многое заметить придется и как-то объяснить самой себе.
Объяснить, например, тот факт, почему родители никогда не берут ее с собой в отпуск. Даже не обсуждают меж собой этот момент. Будто это так и надо, будто само собой разумеется.
Сборы эти всегда происходили хлопотливо и весело. Мать собирала чемодан, крутилась по квартире возбужденно, сияла глазами. Заглядывала к ней в комнату, держа в руках ворох одежды, спрашивала быстро:
– Как думаешь, мне лучше сарафан взять или вот это платье? А шорты брать или не брать? Погоди, я сейчас их на себя надену, и ты посмотришь, как я выгляжу – толстая или нет. Мне кажется, я слегка располнела… Ну чего молчишь? Говори как есть!
– Хорошо, мам… Ты ничуть не располнела, нет…
– Правда? Ну вот и отлично! Хотя чего это я… Ведь шорты нельзя брать в Эмираты! Погоди, я сейчас легкие брюки принесу, и ты посмотришь, как они на мне сидят. Вот с этой рубашкой, у нее рукава длинные. Хотя на пляж можно и в шортах. Ой, прям не знаю, что и брать!
– А там жарко, наверное, да? В этих Эмиратах?
Видимо, мать все же услышала грустную нотку в ее голосе и глянула так, будто очень сильно удивилась.
– Ой… А чего это у тебя такой вид убитый, а? Ты что вдруг? Неужели обижаешься, что мы с папой тебя с собой не берем?
– Нет, нет… Что ты, мам! Нисколько я не обижаюсь! Нет! – поспешила она заверить маму, широко и преданно распахивая глаза. – Нет…
– Ну и правильно, чего вдруг обижаться? Тебе ж хорошо будет у тети Сони на даче: грибы, ягоды, свежий воздух. Тетя Соня просто обожает с тобой возиться, в отличие от твоей родной бабушки! Она же у нас такая, родная-то… На драной козе к ней не подъедешь.
Мать вздохнула, на секунду погрузившись в налетевшее неприятное переживание, и тут же засуетилась вновь:
– Ой, чего я тут с тобой заболталась, времени же совсем нет, собираться надо. И ты тоже собирайся, скоро тетя Соня за тобой заедет! Бери что-нибудь совсем плохонькое из одежды, для деревни сойдет.
Она потом долго плакала, когда тряслись с тетей Соней в рейсовом автобусе по проселочной дороге. Тетя Соня ее утешала, говорила тихо, будто извиняясь за свои слова:
– Не надо плакать, Лизонька. Будь добрее, не обижайся на родителей. Пусть они побудут вдвоем, пусть… Все будет хорошо, Лизонька.
Потом мать с отцом слали ей фотографии. Вот на пляже, вот на экскурсии, вот мама в нарядном платье на набережной. Лицо беззаботное, счастливое. Она сидела на полуразвалившемся крыльце старенькой дачки, похожей на сарайчик, и мысленно представляла себя там, с ними. И снова хотелось плакать, но слез не было. А была какая-то глухая печаль внутри, противная, маетная. Заморосил дождь, и пришлось уйти в дом, где тетя Соня занималась заготовками, и тоже включиться в работу, чтобы хоть как-то отвлечься.
– Ты чего такая смурная, Лизонька?
– Да так, теть Сонь… На улице опять дождь пошел.
– Да, не повезло нам с погодой. Гнилое нынче лето, дождливое.
– Ага. В Эмиратах жара, а в нашей деревне опять дожди.
– Ой, дались тебе эти Эмираты, подумаешь! На вот лучше, порежь лук. И помельче. Мне много лука надо, я зимние салаты закручиваю.
– Давайте.
Хорошее это дело – резать лук. Можно плакать легально. И тетя Соня не спросит, почему плачешь. Почему-почему! Потому что лук режу!
Так улетела памятью в пережитое, что чуть не проехала свою остановку. Выпорхнула из автобуса в последний момент, словно испуганная птица.
Во дворе дома было темно, горел всего один фонарь у детской площадки. И на скамейке у подъезда сидит кто-то. Мужик вроде. Незнакомый. А вдруг он за ней в подъезд войдет? Страшно…
Незнакомым мужиком оказался Сережа, и вздохнула с облегчением, произнесла с улыбкой:
– Привет! А ты что здесь делаешь?
– Так тебя жду.
Пожала плечами, улыбнулась. Вот еще, ее он ждет! Зачем, спрашивается? Ему теперь ехать на другой конец города.
– Я звонил, ты не ответила. Вот и подумал, вдруг что-то случилось…
– Ты отвечаешь сейчас, как Саид из «Белого солнца пустыни», – улыбнулась она грустно. – Он говорил: «Стреляли…», а ты с такой же интонацией: «Я звонил…»
– Да? – тоже улыбнулся Сережа. – Смешно. Ладно, в другой раз так и скажу: «Стреляли…» Кстати, твоя мама тоже не знает, где ты.
– А ты что, в дверь позвонил?
– Ну да. По-моему, она не в настроении. Ответила мне так недовольно: «Откуда я знаю, где Лиза шляется!» Попадет тебе сейчас, наверное.
– Ну, и попадет, и что? Тебе-то какая забота?
Сказала сердито и тут же пожалела об этом. Сережка-то в чем виноват? Чего она на нем свой депресняк срывает? Сережка – он же друг. Со школы еще. Даже хотел вместе с ней в универ на биофак поступать, но потом передумал, рванул в политехнический. Но про нее не забыл. Все время старается на созвоне быть, все время зовет куда-то, и родители у него классные, хорошо к ней относятся. И вообще… Она всегда немножко завидовала Сереже. Бывает же такое, когда люди живут одной семьей и вполне себе счастливы. Завидно!
– Вот опять у тебя настроения нет, – вздохнул Сережа. – Я так и понял, когда ты на звонки не ответила.
– Да я не специально, что ты. Я просто не слышала. Телефон в рюкзаке был. Я ж не думала, что ты ко мне помчишься! Делать тебе больше нечего, что ли?
– Ага. Нечего. Я вчера последний экзамен сдал. Теперь свободен! А ты как?
– Да я тоже все сдала, тоже свободна.
– А почему тогда голос такой убитый? Чего не рада? Отдыхать же можно!
Она глянула в его улыбающееся лицо, пожала плечами. Какой же он все-таки… Простой и открытый. Никакой загадки в нем нет. Так смотрит, будто предлагает сам себя – ешь меня с хлебом и с маслом. И черты лица хоть и правильные, но какие-то незапоминающиеся, обыкновенные, зацепиться не за что взглядом. И волосы белобрысые торчат ежиком надо лбом. А впрочем… Какая разница, как он выглядит, Сережка? Внешность друзей ведь не обсуждают.
– Отдыхать, говоришь? – улыбнулась ему задумчиво. – Да, можно и отдыхать. Только от чего? Я и не устала. Наоборот, лучше бы в универ ходила. Не люблю я каникулы почему-то. Вечно не знаешь, куда себя деть.
– Да брось! Как это – не знаешь, куда себя деть? Вон, в городе всяких интересных вещей полно! Завтра, к примеру, у нас в политехе фестиваль будет. Рок-группы выступают наши, местные! Хочешь, пойдем? Ты же любишь рок?
– Что ж, пойдем. Слушай, Серый, скажи мне, а твои родители ездили без тебя в отпуск, когда ты еще пацаном был?
– Нет… Не помню. А чего ты вдруг спросила? Я правда не помню.
– Ну, если не помнишь, значит, не ездили без тебя. А мои ездили. Меня все время одну оставляли.
– Как это? Совсем одну? Да ну…
– Да нет же, ты не понял! Не в том смысле, что совсем одну, а…
Она вдруг запнулась и замолчала. И рассердилась на себя: ну что, что она пытается ему объяснить? Зачем? Разве может Сережка ее услышать? Разве поймет что-то? Как там говорят в таких случаях: сытый голодного не разумеет?
– Так что ты хотела сказать, я не понял? – осторожно переспросил Сережа, глядя на нее исподлобья.
– Да ничего я не хотела. Не обращай внимания. Проехали, – отмахнулась она неловко. – И вообще, поздно уже. Тебе домой надо. Родители волнуются, наверное.
– Да ничего они не волнуются! Что я, маленький? Давай лучше пройдемся немного!
– Да какое «пройдемся»? Ты что? Ты знаешь, который час? Скоро автобусы ходить не будут!
– Ну и что? На такси уеду. Какие проблемы-то?
– Да, у тебя проблем нет… А у меня есть. Ты же видел мою мать. Представляешь, что меня сейчас дома ждет?
– Так тем более давай прогуляемся! Чем позже домой вернешься, тем лучше. Мать уже к тому времени спать ляжет.
– Нет, не ляжет. И не потому, что сильно обо мне волнуется, а потому, что ей раздражение некуда выплеснуть.
– Ну зачем ты так… Мне кажется, ты преувеличиваешь. Она же твоя мама!
– Да понимал бы чего, «мама»… Ладно, не будем об этом. Не надо… Пойду я, Сереж. Не обижайся.
– Да я и не думал обижаться. Давай, пока. Так не забудь, завтра встречаемся! Фестиваль в двенадцать начнется, я к одиннадцати за тобой заеду.
– Нет, не надо. Я сама приеду. Где он проходить будет?
– В центре, на плотинке.
– Ну вот прямо туда и приеду к двенадцати. Там и встретимся. Пока, Сереж.
– Пока.
Она ушла, не оглядываясь. Почему-то не хотелось оглядываться и ловить этот его сочувствующий взгляд, будто говорящий: на меня, возьми, ешь с хлебом и с маслом. Почему-то досада внутри шевелилась: как так-то? Чужой человек к ней всей душой расположен, а родные, которые так же должны априори… Почему все перевернуто для нее, почему все неправильно? И если так, пусть тогда ничего не будет. Вообще не будет! И не надо на нее так смотреть, Сережа, не надо!
Открыла своим ключом дверь, вошла в прихожую. В квартире было тихо, и появилась слабая надежда – может, мама уже уснула?
Только подумала так и услышала ее голос из кухни:
– Ты надо мной издеваешься, что ли? Почему не позвонила и не предупредила, что поздно придешь? Мне больше переживать не о чем, что ли? Добить меня хочешь? У меня все нервы издерганы, а ты будто нарочно надо мной издеваешься, дрянь такая!
– Но я ж не думала, что ты меня потеряешь, – ответила тихо, почти равнодушно.
– А о чем ты думала?
Мать появилась в прихожей, смотрела на нее исподлобья. Неужели ответа ждет на свой вопрос? Неужели можно вот так, с ходу, ответить, о чем думала?
Пожала плечами, прошелестела тихо:
– Извини, мам… Я к себе пойду, ладно?
– Что, и поговорить со мной не хочешь? Мимо пройдешь, и все? Взглянуть не удосужишься? Вот ответь, я тебе мать или кто?
И опять вопрос прозвучал риторически глупо: «Мать или кто?» Неужели она сама этого не слышит? Ведь понятно, что не нужны ей ни разговоры, ни взгляды. Просто накопившуюся за день злость выплеснуть надо.
Вздохнула, пошла по коридорчику в свою комнату. Мать последовала за ней, встала в дверях, проговорила раздраженно:
– Опять бардак у себя развела! Что, вот это нельзя было в шкаф убрать, да?
Схватив со спинки стула ее футболку, сунула ей под нос, потом смяла, бросила комком на тахту. Оглядела ее критически, хмыкнула презрительно:
– И вообще, в чем ты ходишь, скажи? Ты хоть в зеркало иногда на себя смотришь? Что это на тебе за серый мешок? Откуда он у тебя взялся?
– Это же худи, мам… Сейчас все так ходят.
– Да прям! Ты на какой помойке эту тряпку подобрала?
– Я не подобрала. Я в магазине купила. Давно еще. Ты просто раньше не замечала. Я все время это ношу.
– Ну, поговори мне еще, поговори! Значит, я тебе деньги на одежду даю, а ты всякую хрень себе покупаешь? Мне назло, что ли? Назло за собой не следишь? Пусть все смотрят и думают: «Ах, бедная девочка, куда ее мать смотрит?»
– Я слежу за собой, мам. Я ж тебе объясняю: сейчас все так ходят.
– А мне нет дела до всех! Мне надо, чтобы моя дочь выглядела более-менее прилично! А вот это… – снова схватила она с тахты смятую футболку, – ну что это такое, а? У тебя что, вообще никакого вкуса нет? Сама не видишь, не понимаешь? Так если не понимаешь – у меня спроси. Господи, да я в твоем возрасте… Я же всегда аккуратно выглядела, придраться не к чему было! Юбочка, туфельки, кофточка аккуратная – все чик-чик! Не дай бог без прически из дома выйти! А ты… Глаза бы мои на тебя не глядели! Чудовище!
– Так пусть не глядят, если уж так противно.
Проговорила очень тихо, себе под нос, но мать все равно услышала. Подошла близко, лицом к лицу, проговорила с явной угрозой в голосе:
– Что? Что ты сейчас сказала? А ну, повтори!
– Извини, мам.
– Не слышу!
– Извини меня, мама! Пожалуйста! Да, согласна, у меня нет вкуса! Я плохо одеваюсь, мам! Я чудовище! Извини!
Она слышала, как слезно звенит ее голос, чувствовала, как отчаянно дрожит что-то в горле. И трудно дышать. И очень хочется заплакать, свернуться комочком и плакать. Мать, по всей видимости, тоже почувствовала ее состояние, молчала. Потом произнесла тихо:
– Ладно, чего с тобой говорить. Хотя бы в комнате приберись, что ли.
И махнула рукой, и отвернулась, будто ей враз надоела вся эта некрасивая сцена. А может, просто запал скандальный пропал. Неинтересно стало. Выбросила свою дурную энергию, и хорошо.
Когда она вышла из комнаты, Лиза села на тахту, опустив руки меж колен, вздохнула горько. Почему-то припомнились слова тети Сони: мол, ты должна понимать маму, ей трудно сейчас, нельзя на нее обижаться. Наоборот, с ней надо общаться больше, участие проявлять.
Какая же наивная тетя Соня, ей-богу! Общаться больше надо – смешно! Как, как с ней общаться-то? Как можно общаться с локомотивом, который прет на тебя и вот-вот раздавить может? Какое тут может быть участие и понимание, интересно? Или тетя Соня понимает под участием что-то другое? Роль помойного контейнера, которую отвела ей мать, – и есть это участие? А что, так и получается. Можно выбросить в помойный контейнер свое душевное дерьмо и жить дальше.
Вскоре она услышала, как из прихожей прилетел дверной звонок, и тут же поплыл по квартире быстрый говорок соседки тети Иры и мамин короткий смешок. Что ж, все понятно… Теперь будут на кухне полночи сидеть, бухтеть про мамино горе. Будет теперь маме и понимание, и общение, и участие по полной программе. Тем более тетя Ира наверняка и домашнюю наливку с собой прихватила, она в этих делах мастерица. Теперь остается плотнее дверь в комнату закрыть да лечь спать.
Уснула на удивление быстро, но вскоре проснулась – разбудили громкие голоса, доносящиеся из кухни. Слов было не разобрать, да она и не вслушивалась. Хотя, скорее, не от шума она проснулась, просто очень пить захотелось. Придется все же на кухню идти.
В коридорчике замешкалась, невольно вслушиваясь в разговор матери и соседки. Информация была интересной, однако…
– Представляешь, Ирка… Эта его, Юля… Она же беременная! Скажи, как подсуетилась, да? Двадцать лет девке, а уже все сообразила!
– Ну, это дело не хитрое, Алка. Видать, сильно любит Леву, если подсуетилась! Конечно, он красивый мужик. Я всегда тебе говорила: зажми его крепче, таких мужиков надо на привязи держать! А кстати, откуда ты знаешь, что эта Юля беременная?
– Так мне тетя Соня проговорилась недавно, она от Елизаветы Максимовны эту новость узнала. Представляю себе, как моя бывшая свекруха рада! Из штанов выпрыгивает, наверное! Да и Лева рад, конечно… А когда я с Лизкой ходила, не больно-то радовался.
– Вот же сволочь какая, а? – в сердцах проговорила тетя Ира.
– Кто сволочь? – тихо удивилась мать.
– Да Лева твой, кто ж еще!
– Не, он не сволочь, его тоже можно понять. Конечно, кто я такая? Без роду, без племени, голь перекатная… Приехала в город, без прописки жила – лимитчица. Конечно, свекровь меня признавать не захотела! Зато я молодая такая хорошенькая была: ямочки на щечках, глазки голубые, наивные…
– Ты и сейчас ничего, Алка. Наоборот, еще красивее стала.
– И что проку от моей красоты? Все равно Лева ушел. Конечно, у него с этой Юлей свой интерес, понятно! Во-первых, она молодая. А во-вторых, там семья зажиточная, бизнес у них. И Леву в бизнес пристроили, он им теперь пятки лижет.
– Так я и говорю – сволочь!
– Не… Он хороший, Ирка. Люблю я его, не смогу забыть.
– Да неужели тебе не обидно? Прям слушать не могу, как ты уничижаешься!
– Обидно мне, Ирка, ой, как обидно! Все внутри ходуном ходит, выть хочется, как обидно! Теперь уж он точно ко мне не вернется. Ребенок у него там будет. Подсуетилась эта Юля бессовестная. А я до последнего надеялась, что вернется!
Лиза стояла, боясь пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия. Тут же в голову пришла догадка – так вот в чем дело! Вот почему тетя Соня отослала ее домой! Чтобы она рядом с мамой была, поддержала ее в новом для нее горе! А ей – ни полслова. Могла ведь объяснить: так, мол, и так. Да и какая тут может быть с ее стороны поддержка? Разве мама приняла бы от нее эту поддержку? Наоборот, разозлилась бы еще больше. Тетя Ира ей ближе, чем родная дочь!
От застрявшего в горле комка дыхание перехватило, и всхлипнула громко, и тут же испугалась, бросилась на цыпочках обратно в комнату. Забралась с головой под одеяло, дала волю слезам. И самой было до конца непонятно, отчего так горько плачет: оттого, что мать жалко, или оттого, что отец теперь совсем забудет ее. Да уже забыл, наверное. Уж и не вспомнить, когда он последний раз позвонил.
Плакать было даже легче, чем просто лежать под одеялом. Только внутри было очень больно. Чем дольше плакала, тем было больнее. Может, это сердце болит, не выдерживает?
Нет, не сердце. Вдруг вспомнилось, как недавно прочитала у одной писательницы про одиночество. Мол, это разболелось одиночество внутри.
Да, точнее и не скажешь. У одиночества ведь особая боль – невыносимая до нервной обморочной тошноты, несравнимая с любой физической болью. Иногда кажется, что это живая субстанция, у нее есть мысли и чувства. Просто поселяется внутри, как зверек. Зашевелится – и больно становится.
Вскоре услышала, как хлопнула входная дверь – тетя Ира ушла. Подумалось: может, пойти к матери? Пойти и просто обнять ее. И поплакать вместе.
И тут же усмехнулась горько: нет, не выйдет ничего из ее душевного порыва. Она для матери враг. Раздражающий фактор. Напоминание, кто она есть такая. Как она тогда сказала, когда шли от бабушки? Мол, ты во всем виновата, ты… Отец всю жизнь думал, что женился на мне только по залету, а не потому, что любил меня! Ты виновата!
Господи, да что ж за любовь у нее к отцу такая отчаянная? Всю ее забрала, до капельки. Неужели у всех так бывает? Если да, то и не надо никакой любви. Ну ее к лешему. Одной лучше.
Выплакалась, и стало легче. Вздохнула глубоко и уснула.