* * *

Утром проснулась и решила не вставать, пока мать не уйдет на работу. Слышала, как она чертыхается за дверью – опаздывает, видимо. Злится. Еще и не выспалась, засиделась вчера с тетей Ирой.

Наконец услышала, как хлопнула дверь. Мама ушла. Но вставать все равно не хотелось, была какая-то разбитость во всем теле, маетность. Может, еще уснуть? И проспать до обеда. Хотя какое там до обеда! В двенадцать ее Сережка будет ждать на плотинке! Нет, надо вставать.

Поднялась, глянула в окно. Та же картинка, ничего за ночь не изменилось. Двор с детской площадкой, мамаши с колясками, седые от накипи белого пуха тополя. Да, скоро этот пух полетит стаями, никуда от него не спрячешься. Хотя красиво со стороны смотреть. Она пробовала однажды, сидя на бульварной скамье, не отмахиваться от пуха, а отдаться его движению, быть в этом белом объеме своей. Помнится, как голова закружилась, и будто саму ее понесло, как пушинку… Понесло… Аж дух захватило. Потом в глаза та «красота» попала – и наваждение сменилось привычной досадой: мол, как уже достал этот пух, надоело!

Вот так и в жизни происходит. Вроде и хочешь взлететь, а потом понимаешь, что все это иллюзия. И не будет никогда ничего, кроме сплошной досады.

Ровно в одиннадцать она вышла из подъезда, озабоченно глянув на часы – должна к двенадцати на встречу успеть. Повернула голову и увидела Сережу – сидит на скамье у детской площадки. Поднялся, подошел к ней с улыбкой:

– Привет!

– Привет… А почему ты здесь? Мы же в двенадцать на плотинке договорились встретиться?

– Да просто я рано из дома вышел. Вот, решил за тобой зайти.

– А чего тогда не позвонил, что во дворе меня ждешь? Зашел бы, кофе выпил.

– Да ну! Я подумал: вдруг у тебя мать дома? Она всегда недовольна, когда меня видит.

– И не только тебя, – тихо проговорила она, усмехнувшись. И, чтобы упредить Сережину реакцию, проговорила быстро: – Идем, а то опоздаем! Наш автобус подойти должен, я по геолокации посмотрела!

Аккурат успели подойти к остановке, и подрулил автобус. И места были свободные, сели вдвоем – она у окна, Сережа рядом. Смотрит на нее неотрывно, будто спросить чего хочет, но не решается. Потом все же спросил осторожно:

– А чего у тебя лицо такое? Ты плакала, что ли?

– Да нормальное у меня лицо! А если даже и плакала, то что? Права не имею, да?

– Ну чего ты сердишься, я же просто спросил.

– Да, сержусь! Мне неприятно, что ты меня рассматриваешь, как в микроскоп! Я что тебе, мушка дрозофила подопытная?

– Нет. Ты не мушка. Ты сердитая обезьянка. Сама не можешь объяснить, на что сердишься.

– Ну, спасибо за обезьянку, конечно, – улыбнулась она поневоле.

– Да я же в хорошем смысле. Не обижайся. Расскажи лучше, чего плакала-то?

– Да так… Вчера к матери соседка приходила, и я случайно новость одну подслушала. Оказывается, у моего отца ребенок будет. Его молодая жена беременная, родит скоро.

– И что?

– Да ничего. Просто такая новость, и все.

– А почему тогда ты плакала? Ведь хорошо же! Брат у тебя будет или сестра. Наоборот, радоваться надо!

– Ну да, ну да… Знаешь, как это называется, Сереж? Это называется – чужую беду руками разведу. Да ты хоть представь на минуту, что у тебя бы случилось такое. Что у твоего отца кто-то родился от другой женщины. Только представь!

– Нет, не могу представить. Мой отец очень любит мою маму. Мне кажется, что он даже на пресловутую измену не способен, не то чтобы…

– Ну вот, я же говорю! Тогда и не спрашивай, почему я плакала, понял?

– Понял. А ты как вообще с отцом? В нормальных сейчас отношениях?

– Да нет у меня с ним никаких отношений. Ни хороших, ни плохих.

– А почему? Кто так решил? Ты или он? Обычно отцы после развода сами ищут встречи с детьми. Ты от него бегаешь, что ли?

– Ну что ты пристал ко мне, а? У тебя чувство такта напрочь отсутствует, да? Неужели ты не видишь, как мне неприятно говорить об этом?

– Да, я вижу. Извини. Извини, больше не буду.

Сережа отвернулся, замолчал. Ей вдруг еще хуже стало оттого, что он отвернулся. Чего так просто сдался-то, а?

– Понимаешь, не нужна я ему. Совсем не нужна. Он даже мне не звонит. Не спросил даже, как я сессию сдала. А теперь, когда у него новый ребенок появится, он совсем про меня забудет! Будто я вообще на свете не существую! Была дочь – не стало дочери! Понимаешь ты это или нет, Серый? Хотя где тебе… Ты ж никогда не будешь в моей шкуре.

– А ты сама не пробовала ему звонить? Может, он сейчас так же рассуждает, как ты? Если дочь не звонит, значит, забыла меня, знать не хочет.

– Но я же его ребенок! Это же он должен по своему ребенку скучать!

– Ну, во-первых, ты уже не ребенок. Во-вторых, у него сейчас и впрямь забот больше, чем у тебя, согласись? И ты не может вот так утверждать огульно: не любит, мол. Да в общем, и не в этом даже дело.

– А в чем, по-твоему?

– А в том, что ты просто обижена на него. За мать обижена. Ты невольно проводишь аналогию: мол, если мать бросил, то и меня бросил. А так ведь нельзя. Неправильно это, понимаешь?

Сережа еще говорил что-то, она уже не слушала. Наверное, он говорил вполне хорошие и нужные вещи, он ведь умный, Сережа. Те самые вещи говорил, с которыми не поспоришь. Например, что Волга впадает в Каспийское море. Лошади кушают овес и сено. Отец любит свою дочь, потому что она ему дочь. Иначе и быть не может. Да, все правильно, да…

Вдруг повернулась к нему, глянула грустно и снисходительно, проговорила тихо:

– Да хватит, Сереж… Не надо меня лечить, ладно? Конечно, ты все правильно говоришь, но у меня другой случай, к сожалению. Я им обоим не нужна, понимаешь? Ни матери, ни отцу. И сразу была не нужна, даже когда не родилась еще. Не вписали они меня в свою жизнь. Просто терпели, как ненужную социальную обязаловку. Есть семья – значит, и ребенок при ней вроде как есть. А вроде как и нет. А моя бабушка, отцова мать, вообще считает, что моя мама специально забеременела, чтобы таким образом заставить отца жениться. Он и женился, только я потом лишней в этой цепочке оказалась. Если цель достигнута, можно ведь и забыть про способы ее достижения, правда?

Сережа смотрел то ли с жалостью, то ли с недоверием. Долго молчал, потом проговорил осторожно:

– Так не бывает, Лиза, что ты… У тебя же нормальные родители – не пьяницы, не асоциальные какие элементы. По-моему, ты все это придумала и сама себя раздраконила. Не бывает так, чтобы ребенок был лишним.

– Да откуда ты знаешь, как бывает, как не бывает? Ты же со своего семейного счастливого облачка судишь! Сидишь на нем и ножками болтаешь, и тебе кажется, что у всех так и по-другому не может быть! Но я-то знаю, о чем говорю. Я знаю, что мать меня родила только потому, что очень любила отца и очень сильно за него замуж хотела. Это называется брак по залету. Это когда мужик и не собирается жениться, но обстоятельства того требуют. Вот и отец женился, потому что социум предполагает мужскую порядочность в таких случаях. Мамин гештальт был закрыт, цель достигнута, дальше… Дальше предполагается семейная идиллия – он, она и ребенок. Но вместо идиллии возникли назойливые обязанности, потому как ребенка уже никуда не денешь! А если денешь – все тот же социум осудит! Вот и приходится делать хорошее лицо и терпеть. И растить как-то ребенка. Вот я и выросла. И стала для отца отработанным материалом, как говорит про себя моя тетя Соня. Я теперь взрослая, у отца уже нет обязанностей по отношению ко мне. Можно начать другую жизнь, потому что и по отношению к матери у него нет обязанностей. Он стал свободен, понимаешь? А может, и раньше был свободен, хотя и с некоторыми ограничениями. Ведь не с неба же эта Юля свалилась, наверняка и другие привязанности у него были! А впрочем, это уже не мое дело, не мне судить. Мне как-то привыкать надо жить без любви. То есть я хотела сказать, без суррогата любви, которым я хоть как-то раньше обманывалась. Надо привыкать.

– Не надо, Лиза. Не надо.

Ей вдруг что-то опасное послышалось в этом Сережином «не надо». Испугалась, что он сейчас скажет что-нибудь такое… Совсем неправильное. Даже нелепое. И надо будет что-то с этой нелепостью делать.

Пока соображала, как быстренько свернуть с опасной темы, Сережа успел ее опередить. Проговорил спокойно и уверенно, и даже чуть торжественно:

– Не надо привыкать, Лиза. Потому что я тебя буду любить. Всегда буду любить.

– Спасибо, Сережа. Ты очень хороший друг. Я тебе благодарна, спасибо!

Конечно, весьма неуклюже прозвучало, но что поделаешь? Какой-никакой, а выход – свернуть на эту дорожку. Мол, мы с тобой друзья, я это очень ценю!

– Нет, ты не поняла, – смущенно проговорил Сережа, опуская глаза. – Я не о дружеской любви сейчас говорю. Я… Ты ведь знаешь, наверное. Давно догадалась.

Он протянул руку, сжал ее ладонь в своих пальцах. Рука у него была холодной и чуть влажной, и пальцы дрожали – от волнения, наверное. Ей ничего не оставалось, как тут же высвободить свою ладонь и проговорить жалко и торопливо:

– Не надо, Серый… Ну зачем ты?! Не надо портить хорошую дружбу. Пожалуйста. Хоть ты-то меня не добивай, ладно?

– Но я… Я же наоборот, Лиза.

– Не надо, я ведь прошу!

– Хорошо. Хорошо, я не буду. Ты не сердись только.

– Я не сержусь. Но дай мне слово, что ты никогда… То есть мы никогда… Никогда больше не будем, ладно? И со своими семейными делами я тоже сама разберусь уж как-нибудь. И вообще, мне что-то расхотелось музыку слушать. Ты иди на концерт, а я домой поеду, ладно? Пусти, я выйду на следующей остановке.

Он так растерялся, что покорно подскочил с места, выпуская ее. И автобус аккурат подрулил к остановке, и она выскочила быстро, и пошла прочь, не оглядываясь. Двери автобуса захлопнулись, уехал.

Села на первую попавшуюся скамью, отдышалась. Усмехнулась про себя горько: ну и что дальше?

А ничего дальше. Просто ничего. Тем более что и день почти убит. И лучше домой пойти, чем-то полезным заняться. Уборку сделать, например. Ужин приготовить. Она же такая послушная дочь, она так ждет, когда мама ее старания оценит и увидит, какая она хорошая.

Однако ни с уборкой, ни с приготовлением ужина ничего не получилось. Когда вошла в прихожую, сразу услышала – мать дома. Из кухни доносятся голоса – кто-то у нее в гостях. Да хотя кто может быть, опять, наверное, тетя Ира в гости со своей наливкой зашла.

Заглянула на кухню – так и есть. Сидят за столом, глядят на нее. Тетя Ира вполне доброжелательно глядит, с улыбкой, а мать, как всегда, недовольно.

– Привет, Лизок! А мы тут с мамой опять сидим. Я на больничном, дома мне скучно одной. А маму с работы отпустили, у нее голова разболелась. Вот, лечим ее голову, сосуды расширить надо.

Тетя Ира хохотнула коротко, подмигнула Лизе. И спросила быстро:

– Надеюсь, ты не против, Лизок?

– Нет, не против, – проговорила она тихо, без всяких эмоций. Хотя о чем она – мать всегда готова уловить любую ее эмоцию, и даже больше – готова из отсутствия таковой сделать проблему.

– Да кто бы тебя спрашивал, интересно? Надо же, добрая какая, разрешила! Ну да, мы наливку пьем. А тебе какое дело, а? Ты еще мне замечание давай сделай! Поучи меня, как жить, ага!

– Да ладно тебе, Алла, – легко махнула рукой тетя Ира. – Чего ты к ней придираешься? Она тебе ничего такого и не сказала, и не собиралась вовсе. Правда, Лизок?

Она молча кивнула. И собралась повернуться, чтобы уйти, но тетя Ира остановила ее вопросом:

– А ты чего так рано вернулась? Я видела в окно, как ты с мальчиком куда-то намылилась. Хороший мальчик, я уж не первый раз его рядом с тобой вижу. Где ты с ним познакомилась, а? Расскажи, интересно же!

– Мы давно знакомы, теть Ир. Это мой школьный приятель.

– Ишь ты, приятель… Слыхала? – недобро усмехнулась мать, поворачивая в пальцах бокал с наливкой. – Сначала приятель, а потом, глядишь, и в подоле принесет. Это у них нынче быстро. И что я тогда делать буду, а? Пеленки стирать? Больше ничего мне в этой жизни не остается?

Лиза глянула на мать, ничего не ответила. Но про себя подумала: не зря, вовсе не зря бабушка была против такой невестки. Есть в матери что-то сварливо бабье, злое, неприязненное. Кажется, это Фаина Раневская сказала, что можно вывезти девушку из деревни, но нельзя вывести деревню из девушки?

Хотя с отцом она совсем другой была. Откуда-то появлялась в ней хитрая лисья мягкость, уступчивость, обожание. Даже некий намек на интеллигентность, и речь правильная была, без этих «глядишь» и «нынче». Даже странно, как это все в одном человеке может совмещаться.

– Ой, да не наговаривай на дочь, Алла! – снова вступилась за нее тетя Ира. – Она у тебя серьезная девка, без глупостей! Ты еще не знаешь, какие нынче девки бывают – оторви да брось. Я каждый день слышу, как моя двоюродная сестра на свою дочь жалуется, света белого с ней не видит. И пьет, и курит, и по мужикам шляется. А твоя Лиза просто одуванчик нежный, а не девочка! Я ни разу не слышала, чтобы она грубое слово кому сказала!

– Ну да, одуванчик… Когда спит зубами к стенке, – коротко хохотнула мать. И, повернувшись к Лизе, проговорила сердито: – Ну, чего стоишь, уши греешь? Иди к себе.

Лиза молча повернулась, ушла. Легла в своей комнате на тахту, закинула руки за голову. И пожалела вдруг: зачем она с Сережей на концерт не пошла? Чего испугалась? По крайней мере, сидела бы сейчас музыку слушала…

Сережа будто услышал ее – зазвонил телефон, и на дисплее высветилось его имя. Она ответила, и Сережа спросил осторожно:

– Ты не обиделась на меня, скажи?

– Нет, что ты. Как я могу на тебя обижаться? Ты мой друг. А как там концерт? Классный, наверное?

– Да я тоже не поехал. Вышел на следующей остановке. Домой пошел.

– Ну вот! Я теперь виноватой себя буду чувствовать!

– Да перестань, что ты! Просто у меня настроения не было, вот и все.

– Я тебе его испортила, да? Прости. Вечно я тебе жизнь порчу, Серый. Все время ты из-за меня чего-то лишаешься и страдаешь.

– Да ладно… Про страдания – это слишком громко сказано. А может, пойдем погуляем, а? Погода такая классная. Или можно на пруд съездить. Там, говорят, уже купаются вовсю.

– Нет, Серый. У меня тоже настроения нет. Внутри полный провал. Ничего не хочется. И чем дальше, тем хуже.

– А я в таких ситуациях музыкой спасаюсь. И ты тоже – включай музыку! Надень наушники и вруби на полную мощность, так, чтобы до печенок достало. Чтобы полный отрыв мозга был. Можешь классику послушать – Мика Джаггера, например, или Дэвида Байрона. А можешь и наш «Слот» – отлично заходит! У них там солистка классная. Помогает, между прочим.

– Да, Серый. Я сейчас так и сделаю. Спасибо.

– А может, мы вечером куда-нибудь сходим, а?

– Не знаю… До вечера еще дожить надо. Пока.

Нажала на кнопку отбоя, вздохнула. Музыку не стала включать, просто повернулась лицом к стене, свернулась клубочком, закрыла глаза. Показалось, что после разговора с Сережей внутри и без музыки стало легче, будто он поделился своим теплом. Подкормил зверька по имени Одиночество, почесал за ушком.

А может, и впрямь поделился, без всяких там аллегорий. Потому что он хороший друг. Сколько раз он ее спасал!

Вспомнить хотя бы тот ужасный школьный буллинг. Когда никто в классе с ней не разговаривал и все старались сделать ее полным посмешищем. И ведь ни с того ни с сего, в общем! Она никому ничего плохого не делала! Хотя это ж понятно: для буллинга всегда таких и выбирают, которые очень стараются быть хорошими. Как говорится, действует закон от обратного.

Сережа был единственным ее защитником. И ему тоже перепадало будь здоров. Однажды пацаны так избили его в школьном дворе, что Сережиным родителям пришлось идти к директору школы. Из этого похода, собственно, все про этот буллинг и выяснилось. И мать в школу вызывали.

Она тогда пришла домой сердитая, сразу накинулась на нее:

– Что, сама со своими проблемами разобраться не можешь, да? Почему я должна что-то делать? Да и откуда я знаю, что надо делать? По родителям твоих одноклассников бегать? Этого ты хочешь, да?

– Нет, мам, только не это! Так еще хуже будет, не надо, прошу тебя…

– Да я и не собираюсь, еще чего! Сама что-то решай, сама выводы делай! Если тебя невзлюбили, значит, есть за что! Сиди и думай. Ты не маленькая уже. Меняй свое поведение, сама разбирайся. Поняла?

– Да, мам… Поняла…

– И вот еще что: отцу ничего не надо рассказывать, и не вздумай даже. Еще не хватало ему голову морочить. У него и без тебя проблем хватает. Нам с тобой оберегать его надо, а не расстраивать лишний раз. Ты же видишь, как я стараюсь никогда и ничем его не напрягать? Он и без того слишком впечатлительный! Ты поняла меня, надеюсь?

– Да…

– Вот и договорились. Папа ничего знать не должен. Давай, сама решай свои проблемы. Сама!

Помнится, мать тогда вышла из ее комнаты, но вскоре вернулась ужасно злая. Проговорила раздраженно:

– Сейчас мне мать этого мальчишки звонила, ты представляешь? Ну, этого… Как его…

– Сережи Воронова?

– Ну да.

– И что она сказала?

– Да странная какая-то женщина, вот ей-богу! – с досадой хлопнула мать руками себя по бокам. – Главное, спрашивает у меня, что будем с буллингом делать! Мол, наши дети страдают, ах, ох… Раскудахталась, курица! Будто я ей ответить должна, что делать! Будто они сами не разберутся! Я ей говорю: успокойтесь, мол, это же подростки, у них всегда так! Сегодня дерутся, завтра мирятся да обратно дружат. А она мне в ответ: что вы, что вы, это же так серьезно! Этот буллинг может сломать психику вашей дочери! Смешно слушать, ей-богу! Или ты тоже думаешь, что я вмешиваться в твои проблемы должна? Уже забыла, о чем только что договаривались?

Последний вопрос прозвучал так насмешливо, так убийственно напористо, что и ответ сам собой уже предполагался, и других вариантов не было:

– Нет, мам, что ты… Нет, не должна… Я не забыла…

А мать продолжила тут же:

– Еще эта мамашка говорит, что хочет сына в другую школу перевести. Я ей ответила: ваше дело, мол, я тут при чем? В общем, не стала она больше со мной разговаривать, положила трубку. И хорошо, а то Лева мог позвонить, а у меня телефон занят.

Мать вдруг встала в стойку, прислушалась, подняв вверх указательный палец. Потом проговорила тихо, будто захлебнулась от счастья:

– О, а вот и он пришел! Дверь хлопнула. Пойду встречать. Господи, да у меня ведь и ужин еще не готов! Столько времени зря потратила на эти дурные с тобой разговоры.

И умчалась тут же, на ходу поправляя прическу. Было слышно, как тихим елеем звучит из прихожей ее голос, как немного капризно разговаривает отец.

Она сидела с прямой спиной, смотрела в окно, за которым хлопьями валил декабрьский снег. Очень хотелось заплакать, да нельзя было. Вдруг отец заглянет в комнату, увидит ее зареванное лицо. Начнет спрашивать, что случилось. Мать очень рассердится.

Нет. Лучше не плакать. Перетерпеть. Она ведь давно научилась терпеть, научилась ловко загонять слезы вовнутрь. Плохо то, что они там копятся. Иногда ей казалось, что внутри уже образовался огромный пузырь из слез. И когда он лопнет, она сразу умрет. Просто захлебнется, и все. И пусть…

Да, глупая она тогда была. Обидчивая. Собирала слезки внутри себя. Смешно. Ведь вынесла все на самом деле и без слез обошлась! И буллинг, и родительский развод, и мамино лютое горе, которое летело в нее рикошетом.

Хотя нельзя говорить в прошедшем времени – летело. Похоже, мамино горе не имеет срока давности. Вон как громко доносится из кухни ее голос, надрывный, сердитый. Подогретый хорошей порцией тети-Ириной наливки. Никуда от него не спрячешься. И впрямь хоть наушники надевай да в музыке спасайся!

– …я ж все для него, Ирка! Всю свою жизнь к его ногам бросила! Выслуживала его любовь, как собачонка! И что в итоге? Я уж не говорю о благодарности, но совесть хотя бы у него должна быть? А перед мамой его как я старалась выслужиться, копытом землю рыла? А она на меня – фи! Мол, недостойная я. Мол, приемщица из химчистки. А кем я должна быть, чтобы ей угодить, не понимаю? Эта его Юля, между прочим, тоже не профессор! Одно только и достоинство, что родители у нее богатые! Но я не виновата, что у меня таких родителей не было, правда? Я вообще в деревне у бабки росла. Что теперь, убивать меня за это надо, да?

– Ну-ну, разошлась, – пыталась успокоить мать тетя Ира. – Уж хватит, наверное, горевать-то. Уж сколько времени с развода прошло.

– А время не лечит, Ирка. Все наоборот: время только калечит. Чем дальше, тем хуже. Ну вот за что, скажи? За что он со мной так поступил? Мало я перед ним выслуживалась? Кем только я ему не была – и мамкой заботливой, и кухаркой, и санитаркой, и в постели всегда пожалуйста! Вот за что, а?

– Да ни за что, Аллочка. В том-то и дело, что ни за что. Ты ж ни в чем не виновата, просто так получилось. Просто он другую полюбил. Так бывает. Не ты первая, не ты последняя.

– Не-е-ет, Ирка, ты не права. Не мог он другую полюбить, потому что он вообще любить не умеет, в принципе. Он только принимать любовь умеет, а сам давать – нет… Юля его поманила пальчиком, он и ушел. Понял, что там теплее, вкуснее и слаще. Там богато да красиво.

– Ты думаешь, у него просто меркантильный интерес, да?

– Конечно! Я ведь тебе сто раз уже говорила! Это понятно! Он же такой… законченный эгоист. Мамочка его таким воспитала. А что со мной будет, что я чувствую – ему на это наплевать! Подлец он бесчувственный и бессовестный, вот и все!

– Да ладно тебе, Алла. Клянешь его, только сама себя изводишь. А он, между прочим, по-честному поступил: он вам с Лизой квартиру оставил, не стал ничего делить. А мог бы.

– А ты погоди, еще не вечер! Опомнится еще, долю свою потребует!

– Нет, не греши на мужика. Если бы хотел, сразу бы потребовал. А так – все вам оставил.

Лиза невольно хмыкнула: опять они про квартиру. Далась им эта квартира, ей-богу! А тетя Ира тем временем продолжила:

– Нет, это большое дело, он молодец. По нынешним временам, когда мужик наглый пошел, это, знаешь ли… Это показатель, это дорогого стоит. Да за такие поступки медаль давать надо, я считаю!

– Да шиш ему с маслом, а не медаль. Еще не хватало, чтобы он посягнул на квартиру! Между прочим, мне еще дочь поднимать, он же это знает!

– Алименты-то платит?

– Да платит, платит. Лизка же учится еще. Да и чего бы ему не платить? Он же тоже бизнесменом заделался, папаша Юлечкин его к себе под крылышко взял. Да чего там говорить… Все у него в шоколаде, одна я в дерьме.

– Да брось! Ты еще не знаешь, как другие мужики уходят. Как все делят – и квартиры, и ложки-плошки. И алиментов с них не допросишься.

– Да ты-то откуда знаешь, Ирка? Ты отродясь замужем не была!

– А я что, на другой планете живу? Я все знаю, все вижу. А что замужем не была, так и не жалею нисколько. Хотя и могла бы выскочить. И не раз.

– А чего ж не выскочила?

– Да потому что умная была.

– Понятно. А я дура, по-твоему.

– Нет, ты не дура. Ты любила. Это все оправдывает.

– Зато сейчас тебе лучше, чем мне, да?

– Ну, это как сказать… Конечно, я ни о чем не жалею. Я только жалею, что ребеночка в свое время не родила. Сейчас вот смотрю на твою Лизку и думаю: и у меня бы уже такая дочка была. Хорошая она у тебя, Алла. Горя ты с ней не знаешь.

– Так возьми себе, если такая хорошая! Отдам с удовольствием, только рада буду!

– Господи, да что ты мелешь, не стыдно тебе, а? Нет, я понимаю, у тебя сейчас такое состояние нервное, но это ведь твое поведение не оправдывает!

– А какое у меня поведение? Ты о чем, не понимаю?

– Ну вот зачем ты на нее рычишь все время, скажи? Со стороны можно подумать, что и не дочь она тебе, а падчерица. Совсем девку загнобила, ходит вся скукоженная, не улыбнется лишний раз. Сердца у тебя нет, Алла.

– Да есть у меня сердце, есть. Только оно разбитое вдребезги, понимаешь? И болит, болит… Все время болит. Чем дольше одна живу, тем сильнее. Не умею я так жить, душа моя не выносит бабьего тоскливого одиночества!

– Так надо ведь что-то с этим делать, Алла! Ведь нельзя так больше! Совсем ведь с ума сойдешь!

– А что делать? Скажи?

– Что-что… Давай, старайся, отпусти уже своего Леву. Не думай, не вспоминай.

– Ой, да если бы я могла! Ведь не могу!

– Можешь! Другие могут, и ты можешь. Я думаю, тебе надо мужика найти для начала. Клин клином вышибить. Говорят, здорово помогает.

– Ой, ну ты и сказала! Где ж я его найду, по-твоему? На сайте знакомств, что ли? Так там одни охломоны ошиваются, никому не нужные. Нет, никто мне Леву не заменит.

– Захочешь – найдешь. А если дома будешь сидеть и горе горевать, то не найдешь, конечно. Пора уже из дома выходить, Алла, пора!

– Так я вроде и так выхожу каждый день.

– Куда? К себе в химчистку? И что, там у тебя толпа из мужиков бывает, да?

– Нет, одни бабы приходят, причем как на подбор, все скандальные.

– То-то и оно! Я ж тебе о другом выходе толкую! В люди надо выходить, понимаешь? Чтобы нарядной быть, легкой, веселой. А еще лучше – надо поехать куда-нибудь! У тебя когда отпуск?

– Да скоро уже, в июле.

– Вот и поезжай! Возьми тур в какое-нибудь приличное место! Если денег надо, я тебе взаймы дам.

– Да есть у меня деньги. А только куда ехать-то? В Турцию, что ли?

– Да ну… Там все мужики с женами отдыхают. Конечно, можно и с турком замутить, они на русских баб сильно падкие. Да только зачем тебе такое? Вернулась, и опять одна. Нет, надо что-то долгоиграющее себе подыскать. Я думаю, тебе лучше на наши юга рвануть. В Ялту, например. Ты только представь: идешь по набережной, вся такая красивая и свободная, в модном прикиде…

– Ага! А мужики кругом падают и сами собой в штабеля укладываются! Не смеши, Ирка. Не в том я уже возрасте.

– Да ладно! Какой такой у тебя возраст? Да если сама за себя возьмешься да постараешься как следует… Посмотри, на кого ты похожа! Ты давно в салоне была? Вон и волосы клочьями торчат. Конечно, я представляю, какое у тебя настроение, когда с утра в зеркало на себя смотришь! Самой-то не противно, скажи?

– Противно, Ир. Мне давно самой от себя противно.

– Ну так начинай новую жизнь! Под лежачий камень вода не течет! А про Ялту я у знакомой узнаю, она в туристической фирме работает. Попрошу, она подыщет номер в приличной гостинице. Помнишь, в нашей молодости песенка такая была: «Ах, гостиница моя, ты гостиница… Я присяду на кровать, ты подвинешься…»

– Да, помню! – радостно подхватила мать. – «Занавесишься ресниц занавескою, я на час тебе жених, ты невеста мне!»

Они засмеялись громко, а Лиза в своей комнате поморщилась: фу, пошлость какая. Лучше и впрямь свою музыку врубить да наушники надеть. И нырнуть… Кого там Сережа ей советовал? Мика Джаггера? Не, это слишком. Тогда уж лучше наш «Слот», там и впрямь солистка обалденная.