* * *
– Привет, дочь! Как дела? Все хорошо, надеюсь?
Это отцовское «надеюсь» прозвучало почти угрожающе: мол, попробуй только ответь неправильно! Да она и не собиралась отвечать по-другому и произнесла автоматически, прижимая телефон к уху:
– Да, все хорошо, пап. Сессию сдала, сейчас отдыхаю.
– Чем думаешь летом заняться?
– Да ничем… Может, работать пойду. Не думала пока.
– Еще чего, работать! Вы ж с матерью не бедствуете, я же регулярно на тебя денег даю! Скажи ей, что я против, поняла?
Лиза подумала мельком: сам бы и сказал… А то ведь не позвонил ей ни разу, вычеркнул из своей жизни как досадное недоразумение. А она тут страдает. Никак выбраться не может из этого омута.
– Но я, собственно, не по этому поводу звоню, – быстро продолжил отец. – Я тебя пригласить решил в гости в это воскресенье, у нас праздник большой намечается.
И опять Лиза усмехнулась горько: надо же, решил он. Получается, долго сомневался, прикидывал, но все-таки решил! Подвиг совершил отцовский! Ну-ну…
– Ты ведь знаешь, что у тебя недавно братик родился?
– Нет… Уже родился?
– Да, раньше срока немного. Но ничего страшного, все хорошо.
– Поздравляю, пап!
– Спасибо. Юлю в четверг уже выписывают, а в воскресенье мы будем отмечать это событие в семейном кругу. В общем, я тебя приглашаю, приезжай в воскресенье к обеду. То есть на кашу – так ведь называется это торжество, верно? Приезжай, на братика посмотришь, познакомишься.
– Спасибо, пап. Только я боюсь…
– Чего ты боишься? Что мать узнает?
– Ну да…
– Ой, брось! Как она, кстати? Все еще бесится?
– Да как сказать, даже не знаю…
– Понятно. Можешь не говорить. Понятно, что в тебя все камни летят. Но что я могу сказать на это? Тяжело тебе, но терпи. Все пройдет. У всех со временем проходит. Так я не понял, ты приедешь или нет?
– Нет… Не знаю…
– Так нет или да? И вообще, что я тебя уговариваю? Думал, ты обрадуешься, с отцом пообщаться захочешь. И не станешь потом обвинениями кидаться: мол, отец плохой, забыл меня.
– Я приеду, пап. Хорошо, я приеду.
– Ну то-то же. А матери не говори ничего, вот и все. Давай, жду. Адрес запомни: Рощинская, пятнадцать. Это загородный жилой комплекс «Калиновка», знаешь?
– Да, знаю. Там крутые люди живут.
– Да какие крутые… Нормальные люди. Обычные. Без придури.
Она, конечно же, не стала уточнять, к кому это «без придури» относится. И без того понятно, что к матери. Но это что же тогда получается? Он ее неземную преданную любовь считал просто придурью? Как-то обидно даже. Несправедливо как-то. Хотя правильно тетя Соня говорит: справедливости нет на свете. И удивляться тут нечему, да.
– Я тебя включу в список гостей, на проходной свою фамилию назовешь, тебя пустят. На такси приезжай.
– Хорошо. Я приеду.
– Ну все тогда, жду.
Потом она долго сидела, рассматривая мелкие цветы на обоях, и пыталась понять, правильно ли сделала, что согласилась. Получается, с одной стороны, вполне правильно – она свое право имеет, а с другой… Ведь, не дай бог, мать узнает.
Но чего теперь-то сомнениями терзаться, если уже дала обещание? Чего она мечется мыслями, как испуганный щенок в проруби? Лучше надо придумать, что надеть.
Встала, открыла шкаф. Пересмотрела все платья, хотя и пересматривать особо нечего было – платьев-то раз-два и обчелся. И почему обязательно надо в платье? Может, еще и локоны на всю башку навертеть, и бантик завязать сверху? Людей смешить? Нет уж. Лучше пойти в обычном прикиде, то есть в рубашке и джинсах. Она ж не обязана новым отцовским родственникам нравиться. Пусть будет такой маленький вызов. Мол, принимайте меня такую, какая есть. Тем более статус оставленной и обиженной дочери ей это вполне позволяет.
В воскресенье мать проснулась, как всегда, не в духе, даже на ее «доброе утро» ничего не ответила, лишь дернула досадно плечом: какое оно доброе, мол. И ничего не спросила, когда она собралась уходить. Сидела на диване в гостиной с пультом в руках, переключала каналы в телевизоре, бормотала что-то себе под нос. Вроде того: воскресенье, а смотреть совсем нечего.
Таксист довез ее до самых ворот дома, где жил отец. Железная витая калитка оказалась незапертой. Вошла, увидела красивый дом с террасой – как на журнальной рекламной картинке. По газону столы там и сям стоят, накрытые белоснежными скатертями. Тоже как на картинке под названием «Счастливый дом ждет гостей к празднику».
Навстречу ей вышел отец – довольный, счастливый. Помолодевший. Глаза блестят. Обернулся назад, крикнул в сторону террасы:
– Юленька, иди сюда! Иди, я тебя с дочерью познакомлю!
У нее почему-то все сжалось внутри, когда услышала это ласковое и слегка подобострастное – Юленька. Мать он никогда Аллочкой не называл.
А у самой Юленьки лицо не очень радостное, просто холодно вежливое. Но вообще, она прехорошенькая, вся такая гладенькая, как розовый леденец. Живот после родов еще остался, но удачно скрыт под свободным шелковым платьем. Да и понятно, что и живота скоро не будет. Видно, что Юленька старательно за собой ухаживает, много времени в салонах и тренажерных залах проводит. И впрямь, чего она в отце нашла? Могла бы себе под стать мужа найти – молодого и такого же гладкого.
– Вот, Юленька, это Лиза. Я ее пригласил с братом познакомиться.
Все же как удивительно такое лицо у отца видеть! Заискивающее, суетливое, жалкое. Кажется, будто это и не отец, а другой человек.
Или она сейчас к нему предвзята? Или ревнует просто? А может, вообще завидует?
Юля улыбнулась ей вежливо и чуть снисходительно. Проговорила с достоинством:
– Рада знакомству, Лиза. Проходите, чувствуйте себя как дома. А я вынуждена вас оставить – хлопот много. Скоро гости начнут съезжаться. Но чтобы вам скучно не было, я Катю сейчас позову – это моя сестра младшая. Катя вас займет, а Леву я заберу, с вашего позволения.
– Да, конечно, – вежливо улыбнулась она ей.
От дома к ним шла девчонка – показалось, малолетка лет четырнадцати. Но когда девчонка подошла поближе, Лиза увидела, что она уже взрослая девица. Представилась с улыбкой:
– Я Катя. А ты Левина дочка, да? Похожа на него, между прочим. Пойдем в беседку, чего мы здесь будем торчать! Поболтаем. Погоди только, я пару бокальчиков с шампанским прихвачу.
Катя и впрямь оказалась болтуньей, как чуть позже выяснилось. Причем болтуньей непосредственной и легковесной. А может, выпитое шампанское сказалось на этой ее непосредственности, кто знает. Увидев идущего по газону отца Лизы, Катя спросила, задумчиво прищурившись:
– Не понимаю, и чего Юлька в твоем отце нашла? Взяла и увела от жены. Он же для нее старый. Просто ради спортивного интереса, что ли? Могу, не могу? Вот до этого у нее парень был, нормальный такой. А у тебя есть парень, скажи?
– Нет…
– А у меня есть! Ничего такой, только бедный. Даже машину себе купить не может. А у тебя машина есть?
– Нет…
– А у меня есть! Папочка подарил, когда мне восемнадцать исполнилось.
– А сейчас тебе сколько?
– Так восемнадцать, я ж тебе говорю! Месяц назад исполнилось. Я и водить толком еще не начинала, учусь еще. А тебе сколько лет?
– Мне девятнадцать. Скоро двадцать будет.
– Иди ты… А я думала, больше. Ты на все двадцать пять выглядишь. Ой… Ты ведь обиделась, наверное?
– Нет. Нисколько не обиделась. Мне все равно, на сколько лет я выгляжу.
– Странная ты какая… А нашей Юльке тоже двадцать. Все-таки она дура, Юлька. Чего в Леву так вцепилась, не понимаю? И ведь никто не понимает. Но Юлька всех просто задолбала: Леву хочу, и все тут! Мой папа так не хотел, чтобы она за него выходила, так ее отговаривал! Но Юлька ему истерику закатила, и он сдался. Пришлось ему Леву в бизнес брать, и дом пришлось покупать. Вот скажи, тебе не кажется, что Юлька таким образом купила твоего отца с потрохами? Может, в этом все дело, а? Будто игрушку себе купила. Или машину. Неужели твой отец этого не понимает? Как теперь ему во всем этом живется, интересно? Неужели он глупый такой?
– Нет, он не глупый… Вовсе не глупый…
– Ой, прости! Кажется, я задела твои дочерние чувства, да? Правда, прости, не хотела. Всегда меня за это ругают, всегда я что думаю, то и говорю. Отвратительное качество характера, мне и самой не нравится. Хотя некоторые это называют искренностью. Но я-то прекрасно понимаю, что такая искренность и на фиг никому не нужна!
– Да ладно, я и правда не обиделась. Я все понимаю, что ты.
Катя глянула на нее с сочувствием и даже с некоторым сожалением: вот же какая, мол, даже за отца не обиделась. И, видимо, в компенсацию сказанного добавила миролюбиво:
– Зато твой отец красивый, этого не отнимешь. На американского актера похож, на известного. Только я имя его забыла. Смотри, как классно он на зеленом газоне смотрится! Как в американском кино. Так что Юльку вполне можно понять, да!
Катя еще отпила шампанского, глянула куда-то вдаль пристально и произнесла чуть насмешливо:
– О, а вон и бабка твоя прикатила. Видишь, по дорожке к дому торжественно чапает?
Лиза обернулась и впрямь увидела бабушку Елизавету Максимовну – та шла навстречу Юле, улыбалась умильно. Лиза даже не сразу узнала ее, потому как никогда такого сладкого выражения на лице бабушки не видела. И смотрела удивленно, пока не отвлеклась на Катин тихий голос:
– Она все-таки ненормальная, эта бабка. Странная такая! Чуть задницы всем не целует. Она и к твоей матери так же липла, да?
– Нет, совсем не липла. Наоборот.
– Что, твоя мать отшила ее, да?
– Нет. Просто они как-то не ладили.
– Ну так и молодец твоя мать! Я тоже говорила Юльке: отшей ее от себя! Зачем вежливостью мучиться да делать хорошую мину? Вот на фига ей это надо, скажи? И бабка эта… Неужели она сама не понимает, что молодой женщине с ней неинтересно? Разные поколения, разные интересы. Но ведь не понимает же, лезет и лезет! Все дружить хочет, плотно общаться! Тоже подружка нашлась… Да я бы на Юлькином месте…
Катя вдруг замолчала, потом проговорила тихо и чуть испуганно:
– О, смотри, бабка в нашу сторону смотрит, тебя увидела! И вроде сюда пилит. Ладно, все, я ухожу! Не стану мешать вашему родственному общению!
И выпорхнула из беседки, оставив Лизу одну. Вскоре подошла Елизавета Максимовна, тяжело опустилась на скамью, глянула сердито на Лизу. На лице ее уже не было и следа прежнего сладкого умиления, обычное было лицо. Сердитое, чуть надменное. И вопрос прозвучал сердито:
– А ты что здесь делаешь, интересно? Как ты сюда попала?
– Да так же, как и вы. Меня папа позвал.
– Да? Странно. Это очень странно с Левиной стороны. Ну ладно, что ж. Позвал и позвал. Но вот скажи мне, зачем ты так оделась, а? Это что, вызов такой? Посмотрите, как я бедно одета, как я плохо живу без отца? Или это мать тебе велела так плохо одеться?
– Нормально я одета. Как всегда. И мама не знает, что я здесь, я ей не сказала.
– Ну да, она не знает, конечно. Кто бы сомневался. Она никогда за тобой не смотрела. Небось только и делает, что сидит и Леву на все лады проклинает. Нет, чтобы благодарной ему быть, он же вполне порядочно поступил! Он же вам квартиру оставил.
Лиза не удержалась и хмыкнула – опять это расхожее выражение, которое уже в печенках сидит: «квартиру оставил». Звучит как высшая степень оценки мужской порядочности! И тетя Ира все время твердит: «Квартиру оставил…» Можно подумать, что как-то иначе могло быть, ага!
Она даже представила на секунду, как они с матерью сидят на узлах у подъезда, выставленные отцом из квартиры, и плачут, и не знают, куда им, бедным, идти. Смешно же, ей-богу!
А бабушка Елизавета Максимовна тем временем подхватилась, проговорила быстро:
– Ой, там Юленькина мамочка приехала, пойду поздороваюсь. Такая милая женщина! И ты иди к гостям, нечего тут букой сидеть! Раз уж заявилась…
– Хорошо, сейчас пойду. Да я недолго побуду, вы уж так сильно не расстраивайтесь.
Елизавета Максимовна только махнула рукой, торопливо направляясь к выходу из беседки. Не поняла сарказма Лизы, видимо. Или не до того ей было.
Вскоре в беседку заглянул отец, спросил быстро:
– Ну что, не скучаешь? Освоилась уже? А Катя где?
– Ушла. Не захотела мне мешать с Елизаветой Максимовной общаться.
– Хм… А почему ты мою мать полным именем называешь? Она ж тебе бабушка! Была бабушкой, бабушкой и осталась. А впрочем, как тебе удобнее, так и называй. Я ж понимаю, что моя мама никогда не была с тобой особо приветливой.
– Да ну? Неужели понимаешь?
Отец глянул на нее растерянно, пожал плечами. Потом проговорил тихо:
– Все-таки ты на меня обижаешься. Во, сколько сарказма в голосе! Но я сам виноват, наверное. Совсем с тобой не общаюсь. Все некогда, новая жизнь, новая семья. И сегодня, видимо, не удастся пообщаться. Расскажи хотя бы в двух словах, как там мама? Совсем тебя загнобила, да?
– Ты уже спрашивал, пап.
– А, ну да… Не помню. Знаешь, я так счастлив в последнее время. Будто снова жить начинаю. А в прошлое даже заглядывать не хочется, понимаешь? Будто и не было никакого прошлого!
– Так и я тоже в прошлом, выходит. Зачем тогда меня в гости позвал?
– Ну не сердись, не надо. Пойдем, я лучше тебе брата покажу! Пойдем в дом.
– Пап! А когда я родилась, ты был счастлив?
– Да, конечно. Хотя тогда другое время было. Я еще институт не окончил, мама моя против была.
– Против меня?
– Ну что ты все время в бутылку лезешь, Лиза? Ты становишься похожей на мать. Не будь такой, как твоя мать! Прошу тебя, пожалуйста!
Она ничего не ответила, шла молча рядом с ним. И думала про себя, зачем он все время повторяет эту фразу – не будь такой, как мать. Ведь с ним-то мать всегда ласковой кошечкой была, никогда ни в какую бутылку не лезла, даже попытки не делала! Только один раз и сорвалась на истерику, когда он чемодан собирал.
В доме они поднялись на второй этаж, тихо вошли в детскую. Навстречу им встала из кресла испуганная немолодая женщина – нянька, наверное. Проговорила почтительным шепотом:
– Сашенька спит, Лев Николаевич.
Отец кивнул, подошел к кроватке, чуть откинул невесомый ажурный полог. Лиза глянула на круглое красное личико ребенка, ничего не почувствовала. Никакой душевной дрожи и оторопи. Хотя ведь должна была – брат все-таки.
– Ну как он тебе? – нежным шепотом спросил отец.
– Хорошенький. Маленький такой…
– А на меня похож, нет?
– Похож.
– Правда?
– Правда, пап. Пойдем, а то разбудим еще.
Показалось, отец был разочарован ее скупостью на восторги. Наверное, подумал, что она ревнует его к малышу. А впрочем, пусть думает что хочет. Уже все равно. Зря, зря она к нему поехала, зря!
– Пап, а можно, я прямо сейчас уеду?
– Почему?
– Понимаешь, я плохо себя чувствую. Я ж тут никого не знаю. Ты не обидишься, правда?
– Ладно, что ж… Все равно нам не удастся сегодня с тобой пообщаться.
– Да мы уже пообщались. Все нормально, пап.
– Точно нормально?
– Да.
– Тогда я тебе такси вызову. Оно быстро придет, ты пока иди к воротам.
Ей показалось или он обрадовался ее уходу? Слишком засуетился, вызывая такси. А впрочем, какая разница. Зачем себя лишними вопросами накручивать? Хватит с нее того, что вспомнил, позвал. Что братика показал. Хватит.
И впрямь такси быстро примчалось. И до дома Лиза доехала быстро. А дома дверь ей открыла мать – лицо было зареванным и разгневанным. И первый вопрос – на тихой истерике:
– Где ты была? Только не ври мне сейчас! Я спрашиваю, где ты была?
– Меня папа позвал. У него сын родился, и он… Прости, мам.
Сквозь страх перед материнской истерикой пробивалась внутри слабая нотка сопротивления: ну почему, почему она так злится? Что в этом такого – подумаешь, повидалась с отцом? Она же взрослая уже, сама может решать. Разве она преступление какое-то совершила?
Хотя и маму понять можно. Она никак из проклятого ступора выйти не может, подогревая свою обиду день ото дня. Наверное, ей все это действительно кажется преступлением. И она, как дочь, должна была это понимать. Выходит, и впрямь виновата?
– Зачем?! Объясни мне, зачем ты туда пошла? Как тебе такое в голову пришло, скажи? Ты мне хотела больно сделать, да? Если так, то у тебя это получилось. Да, мне теперь больно. Ты меня предала. Ты, моя дочь, меня предала! Отец тебя бросил, а ты… Неужели ты сама этого не понимаешь? Ну зачем, зачем ты туда пошла, можешь мне объяснить?
Голос у мамы был надтреснутым, хриплым, измученным. Наверное, ей сейчас и не требовалось от нее никаких ответов. Она их просто бы не услышала, не восприняла. Но отвечать все равно что-то надо.
– Откуда ты знаешь, что я там была?
Вопрос по-дурацки прозвучал, конечно. Вместо ответа – вопрос. Будто это имело значение, от кого мама узнала про то, что она ходила к отцу. Не станешь ведь маме объяснять, что ответить ей нечего!
– Да какая разница, откуда я знаю? – возмущенно вскрикнула мама. – Но если тебе так хочется, я скажу, да. Мне свекровь недавно звонила, выговаривала, что я плохо за тобой слежу! И даже обвинила в том, будто это я отправила тебя к отцу, чтобы ему праздник испортить! Якобы ты должна была что-то такое выкинуть, скандал спровоцировать.
– Я? Скандал? Да о чем ты, мам…
– А ко мне какие претензии? Это к бабушке своей претензии предъявляй! Это она так думает! А может, и не думает, а нарочно меня дразнит. Ты ведь прекрасно знаешь, как она к нам с тобой относится! Ведь знаешь?
– Да, знаю.
– И ты могла предполагать, что бабушка у отца будет и тебя увидит?
– Да. Но я не думала…
– А надо было думать! Ну зачем, зачем ты туда потащилась? Что, получила удовольствие от общения, да? Как прошла трогательная встреча с отцом? И внучки с бабушкой? Она обрадовалась, обняла тебя, расцеловала?
Мать даже хохотнула истерически, глядя на нее зло. И поневоле пришлось оправдываться:
– Да не было никакой встречи, мам! Мы только парой слов перекинулись, и все!
– Зато со мной в разговоре она парой слов не обошлась! Обвинила меня, что ты одета ужасно, что будто я тебе так велела одеться – Леве в укор. Смотри, мол, как твоя дочь бедствует! И если уж пошла, неужели не могла нормально одеться? Где ты эти обноски взяла? Вот что это такое, а?
Мать подскочила к ней, схватилась за рубашку, задрала ее полы вверх. Пришлось отступить на шаг, освобождаясь от ее цепких дрожащих рук.
– Мам, да я всегда так хожу. В джинсах, в рубашке. Не надо так…
Слишком уж слезно и жалко у нее это прозвучало: «Не надо так…» И мать будто опомнилась, тоже вздохнула слезно. А может, у нее запал пропал и сила гнева иссякла, потому как понизила голос и спросила с тихим надрывом:
– Лиза, ну зачем? За что ты так со мной, а? Ну зачем, зачем ты туда пошла? Неужели ты не понимаешь, что предала меня? И отец меня предал, и ты… Воткнула матери нож в спину… Да ты хоть соображаешь, зачем он тебя позвал, а? Думаешь, соскучился по тебе, да? Ага, как бы не так. Да он просто решил мне побольнее сделать. И у него это получилось, что ж… Давайте, добивайте меня окончательно! И скорее бы уж! А потом… Потом делайте что хотите! И ты… Целуйся с ним, живи у него. Можешь прямо сейчас валить к нему, я держать не стану! Давай, вали! А я больше не могу так жить, не могу!
Мать вся затряслась, прижала кулаки к губам, прислонилась к стене от бессилия. Потом повернулась, ушла к себе. Лиза слышала, как она рыдает в своей комнате. Хотела войти к ней, но испугалась – только ведь хуже сделает.
Ушла к себе, села на тахту, зажав ладони меж колен и опустив голову. Тоже хотелось заплакать, но слез не было. Наверное, матери в этом смысле легче, потому что слез у нее всегда много. И обвинений много. Обиженной всеми жертвой, святой среди предателей быть легче, наверное.
Потом вдруг почувствовала, как дрожит все тело, как леденеют ладони. Не раздеваясь, забралась под одеяло, укрылась с головой. Все, все… Она в домике. Надо только согреться и успокоиться, все…
Так и лежала, пока не уснула. Но сон был тревожным. Нет, кошмаров там не было, просто состояние снилось мучительное. Да, именно так – состояние. Ощущение собственного ничтожества. И понимание там, во сне, – такое ничтожество невозможно любить. Виноватое, мятущееся, одинокое ничтожество. Даже приткнуться ему некуда – никто не любит. Холод и пустота кругом. Холод и пустота, и маетная уверенность: конечно, за что тебя любить? Ты никто и звать никак.
Проснулась поздним уже утром и огромное облегчение испытала – это всего лишь сон! То есть все можно списать на сон. А жизнь – вот она. В жизни можно встать под душ, сварить себе кофе, выйти прогуляться с Сережей. Как хорошо, что у нее есть Сережа, надежный друг!
Хотя… Друг-то друг, но давеча они нехорошо распрощались. Наверное, Сережа обиделся. Но если так, что делать? Ничего и не сделаешь. Пусть и Сережа от нее отвернется – как говорится, до кучи. Когда знаешь, что тонешь, за соломинку лучше не цепляться, все равно не спасет.
Но пока ведь не утонула! Надо вставать. Хватит валяться, хватит!
Откинула одеяло и обнаружила, что уснула в одежде. Вот это да! Быстренько переоделась в шорты и футболку, на цыпочках вышла из комнаты.
В квартире была тишина. Настороженная, опасливая. Заглянула к матери, увидела, что та спит, отвернувшись к стене. Быстро умылась, приняла душ, вышла на кухню. Поставила на плиту турку с кофе, открыла холодильник.
Так и есть, пусто. Да и завтракать особо не хочется. Лучше по-быстрому выпить кофе и уйти в магазин. А мама пусть пока спит. Проснется, а она тут как тут, с полными пакетами продуктов! Хорошая дочь, заботливая, расторопная!
Подумала так, и сознание насмешливо ухватилось за эту мысль: опять выслужить себе мамино хорошее отношение хочешь? Да неужели тебе до сих пор непонятно: не любит она тебя, не любит! И нельзя любовь выслужить ни поступками, ни мольбой. Так уж получилось в твоем случае, ничего не поделаешь. Давно пора привыкнуть, а ты все подпрыгиваешь, как в детстве, в глаза маме заглянуть хочешь – вдруг там все-таки есть любовь?
Мотнула головой, будто отгоняла плохие мысли. Допила остывший кофе, оделась, вышла из квартиры, тихонько прихлопнув дверь.
А свеженькое утро такое солнечное, такое беспечно радостное! Ветерок дует, шелестит листьями тополей, птички щебечут, малыши на детской площадке копошатся. Мамаши с колясками на скамейках сидят. Жизнь кругом кипит, и можно впитать в себя эту чужую счастливую жизнь хоть немного! Выбрать себе объект и украсть кусочек.
Вот хотя бы этот кусочек счастья притырить у женщины со счастливым лицом и – коляской с ребеночком. Как она нежно на ребенка смотрит, как улыбается! Столько любви! Наверное, им много столько любви? А она капельку себе возьмет. Будет просто стоять в сторонке и смотреть, и улыбаться. Да они даже не заметят, как эта капелька утечет.
Да, она давно придумала себе эту игру. Воображала себя вампиром. Этаким безобидным вампиром, собирающим крохи. Здесь немного да там чуть-чуть… Не энергию чужую в себя тянула, а саму картинку счастья наблюдала. Ей было достаточно. Хотя бы знать, что любовь как таковая есть. Вон ее сколько кругом, изо всех щелей лезет! И если у чужого костерка руки погреть, от костерка не убудет.
В супермаркете набрала продуктов – едва уместились в два больших пакета. Кое-как их домой донесла. Постаралась очень тихо открыть дверь, так же тихо внесла пакеты в прихожую. И вздрогнула от маминого голоса, прилетевшего из комнаты:
– Ты где опять ходишь? Вечно тебя дома нет!
– Я в магазин ходила, мам! Продуктов купила!
– Ладно, переложи все в холодильник. Мне некогда, мне собираться надо! Я срочно уезжаю, через два часа поезд!
Бросив пакеты в прихожей, она заглянула к матери в комнату, спросила удивленно:
– Куда ты уезжаешь?
Мать стояла над распахнутым зевом чемодана, уперев руки в бока. Глянула на нее недовольно, пояснила нехотя:
– Да Ирка с горящей путевкой подсуетилась. В Гурзуф. Там пансионат какой-то. У нее знакомая не смогла поехать, в больницу попала. А путевка пропадает. Я сначала взбрыкнула: не поеду, мол, не до того мне. Но от Ирки разве отвяжешься? Помчалась на меня путевку переоформлять, а мне велела собираться. Вот стою голову ломаю: что брать, чего не брать…
– А как же работа, мам? Ведь тебе на работу в понедельник.
– Да я договорилась уже, начальнице домой позвонила! Она мне отпуск оформит. А чего ты вдруг про работу спросила? Ты что, не хочешь, чтобы я ехала?
– Нет, что ты… Поезжай, конечно. Тебе надо отдохнуть.
– От чего мне надо отдохнуть? Договаривай, если уж начала!
– Да ничего я не начала. Наоборот, я рада.
– Чему рада? Что от меня на две недели избавишься?
Ну вот что, что ей надо было на это ответить? Почему она всегда так с ней разговаривает – наскоком? Тогда уж лучше совсем не отвечать, просто на кухню уйти.
– Денег я тебе не оставлю, у меня денег мало! – крикнула ей вслед мама. Помолчав, добавила ехидно: – У папочки своего денег попросишь, поняла? У тебя же добрый папочка, он так любит свою дочку! Вот и пусть раскошелится лишний раз! От него не убудет!
– Хорошо, мам, – ответила она автоматически, затаскивая пакеты с продуктами на кухню.
И даже не поняла, что мать уже успела примчаться и стоит в кухонном проеме. Обернулась только на ее вкрадчивый голос:
– Что хорошо? Я не поняла… И в самом деле у него будешь просить, что ли?
– Нет, мам, не буду. У меня есть деньги, не беспокойся.
Мать только махнула рукой, ничего не ответила, умчалась обратно в комнату. Даже не спросила, откуда деньги. Да она бы и сама ни за что не призналась, что деньги ей отец дал. Когда садилась в такси давеча, на его празднике, отец подошел и быстро шепнул на ухо:
– Я тебе скинул на карту немного денег, купи себе что-нибудь!
– Да не надо, пап, – пожала она плечами.
– Ну как это не надо? Пусть хоть так. Я понимаю, конечно. Получается, что я откупаюсь, но… Не обижайся, ладно? Ты же видишь, у меня другая семья. Я ж не могу разорваться. И не обижайся, это просто жизнь, Лиза. Обыкновенная жизнь. Ты уже взрослая и все должна понимать.
– Да, я понимаю.
– А деньги я тебе буду давать, можешь не сомневаться. В этом мире все решается только деньгами, это надо признать. А что делать? Время такое сейчас. И отношения между родителями и детьми определяются материальными возможностями тех и других. Ну чего на меня так смотришь? Разве я не прав? Осуждаешь меня за такие слова, да?
Она пожала плечами, ничего не ответила. Только слышала, как тихо хмыкнул таксист, свидетель их торопливого разговора.
– Не осуждай, Лиза. Ты же знаешь меня, я всегда говорю то, что думаю. Я твой отец, и ты обязана принимать меня таким…
– …Лиза! Ты слышишь меня или нет?
Очнулась от сердитого голоса матери, примчалась к ней в комнату.
– Погладь мне белую юбку! И платье вот это. Только не сожги, ради бога! Я уже ничего не успеваю, скоро Ирка придет. Сказала, что на поезд меня проводит. Ой, а где мои белые босоножки? Как я про них забыла-то? Ой, я же на неделе пуховик из химчистки должна забрать…
– Да я заберу, мам. Где квитанция?
– Кажется, в черной сумке. Найдешь там, ладно? Я с другой сумкой поеду.
Суматоха со сборами продлилась еще полчаса, пока в дверь не позвонила тетя Ира. Ворвалась в квартиру, спросила заполошно:
– Алка, ты готова? Я там такси не отпустила, ждет. Путевку успела переоформить, слава богу! И билеты. Присядем, присядем на дорожку! Все, Лизка, мы ушли.
Дверь за ними захлопнулась, а она так и осталась сидеть. И впрямь, куда торопиться-то? Ей ведь не «на дорожку».
Встала, прошлась по пустой квартире. Там и сям были разбросаны мамины вещи, надо бы все убрать.
Хотя можно потом. Сейчас ничего не хочется. Потом.