* * *

Два дня она не выходила из дома. Плохо себя чувствовала, ничего не хотелось. Даже прибрать в квартире после маминого отъезда не хотелось, ее вещи так и валялись по всем углам.

Странно, почему ей так плохо было? Нет мамы, нет сердитых взглядов, нет волны неприятия с маминой стороны. Нет этого пресловутого ощущения – лишь бы под руку ей не попасть. Вроде как радоваться надо, правда? А ей даже на звонки отвечать не хочется. И тетя Соня звонила, и Сережа, и девчонки из универа. А она сама себя загнала в одиночество и мучается им. Что за мазохизм, в самом деле?

На третий день пришел Сережа. Она открыла ему дверь, проговорила вяло:

– Заходи, если пришел.

– У тебя все нормально, ничего не случилось? – осторожно спросил Сережа, переступая порог.

– Да, нормально, – отмахнулась недовольно.

– А почему тогда на звонки не отвечаешь?

– Не знаю, как объяснить. Наверное, сил нет. Какой-то ступор на меня напал, ничего не хочу вообще. И жить не хочу. Какое-то предчувствие внутри нехорошее, будто что-то ужасное случиться должно! Да ты проходи, чего мы в дверях стоим.

– Но ведь что-то случилось, наверное? Откуда у тебя такое настроение взялось?

– Мама уехала. Собралась в один момент и уехала. И что-то случилось с моим одиночеством, будто оно растерялось немного. И не может себя по-новому определить.

– Не понимаю, о чем ты?

– Да чего тут понимать, Сереж? Раньше я была одинока рядом с мамой – нормальное для меня состояние, в общем. Я привыкла. Но вот мама уехала, и мне стало совсем хреново. Сама себя не пойму. Это что, уже совсем-совсем одиночество? Может, моя душа, моя суть этого совсем-совсем испугалась? Когда никого вокруг, только я одна.

– Да почему ты одна? Вот я к тебе пришел.

– Ты не понимаешь! Не понимаешь, о каком одиночестве я тебе толкую! Да хоть толпа людей пусть ко мне придет, и все с благими намерениями, все равно мне лучше не станет! Боюсь я. Сама себя боюсь. А может, я уже с ума схожу, а? От одиночества?

– Да брось. Одиночества как такового не существует, выдумки все это. Человек сам себе придумывает эту проблему.

– Да? Ты правда так считаешь?

– Конечно. Потому что если человек хочет считать это проблемой, то это и будет проблемой. А не хочет так считать, то одиночество будет свободой. Помнишь, как у Кипелова? «Я свободен, словно птица в небесах, я свободен, я забыл, что значит страх».

– Не знаю… Может, ты и прав.

– Конечно, я прав! Надо просто выбрать правильный путь. Принять свое одиночество как благо.

– Легко сказать – принять. Тем более это же вынужденное благо, так получается? Ты не хочешь, а тебе его навязывают. А когда навязывают, это уже и не благо, а не пойми что. Да и как можно себя обмануть, скажи? Когда знаешь, что никому не нужен. Когда живешь в этом изо дня в день.

– А мама твоя надолго уехала?

– Да при чем тут мама, Сереж! Мне просто плохо, понимаешь? И вообще, зачем ты пришел?

– Да я просто испугался. Ты на звонки не отвечаешь. Подумал, вдруг что-то случилось.

– Нет, ничего не случилось. Видишь, все в порядке со мной? Ты иди…

– Да уж какой там порядок… Слушай, а давай пойдем куда-нибудь, а?

– Куда мы пойдем? Дождь на улице. Вон ты весь мокрый.

– Да подумаешь, дождь. Под дождем гулять хорошо.

– Нет, не хочу.

– Почему? Неужели так и будешь в своем депресняке сидеть? Жалеть себя, бедненькую?

Она аж задохнулась от возмущения – так обидно показалось! Что ж это получается, а? Она ему душу раскрыла, а он смеется над ней? Издевается?

– Ты чего ко мне пристал, а? И вообще… Я звала тебя, что ли? Смешно тебе, да? Не лезь ко мне, понял?

– Ну вот, хоть какая-то эмоция, слава богу. А то смотришь на меня глазами дохлой рыбы. Не обижайся, ладно? Говорят, чтобы вытащить человека из ступора, надо вывести его на эмоции. Вот я и…

– А я что тебе, подопытный кролик? Не надо меня никуда выводить! То есть ниоткуда вытаскивать! Сама справлюсь как-нибудь! Не впервой!

– А если не справишься?

– Справлюсь!

– Но ведь моя помощь не помешает.

Пока она собиралась с ответом, Сережа отвлекся на телефонный звонок. Она слышала, как он бормочет что-то, кивает головой, соглашаясь. Потом отключился, глянул на нее виновато:

– Мне и впрямь надо уйти. Мама позвонила, попросила ее с работы встретить. Собралась в торговый центр за покупками, а ей ничего тяжелого таскать нельзя. Они с отцом в выходные к бабушке на дачу поедут, вот ей надо покупки сделать.

– Да что ты мне такие подробности рассказываешь, будто я тебя держу, а ты оправдываешься! Иди, конечно! Дела семейные. Мама, папа, бабушка на даче ждет в выходные. Все у тебя хорошо, Сережа. И потому не учи меня, как жить, как с депресняком справляться. Сытый голодного не разумеет.

– А хочешь, поедем с нами на дачу? Там хорошо.

– Ну да, ага. Что я там с вами, как не пришей кобыле хвост? У вас своя семья, свои дела, свои разговоры. Нет, я лишней буду на вашем празднике жизни. Нет.

– А может, все-таки… Родители не будут против, они даже обрадуются! Они к тебе очень хорошо относятся, ты же знаешь. И бабушка у меня очень добрая.

– Сережа, отстань! Не поеду я на твою дачу, сказала же! Иди, тебя мама ждет! И вообще, спасибо, что пришел, поговорил со мной. Мне легче стало.

– Правда?

– Да, правда.

– Ну тогда я пошел.

– Иди.

Сережа ушел, а она подошла к окну, стала глядеть, как он торопливо идет по двору, накинув на голову капюшон ветровки. Хороший он, Сережа. И ведь не лень ему ехать через весь город только потому, что она на звонки не ответила! Наверное, настоящие друзья так и должны поступать? Хотя… Чего она себя обманывает? После того разговора в автобусе, когда Сережа вдруг сказал эту фразу – «всегда тебя буду любить…», – она же так испугалась, выскочила из автобуса, убежала! Чего испугалась-то? Что не может тем же ему ответить? Но ведь она так хочет этой самой любви. Так везде ищет ее, собирает по крупицам. Вот если бы Сережа тогда ей сказал: «Буду любить тебя как друга», – она бы не испугалась. А так… Нет уж, не надо. Чтобы не как друга.

А что ей надо? Получается, она и сама не знает, чего хочет?

А мама почему-то Сережу терпеть не могла. Всегда сердилась, когда он звонил или приходил. Странно, почему он такую неприязнь у нее вызывал? Неужели помнила, как Сережина мать с ней разговаривала? Мол, что ж вы бездействуете, когда вашу дочку обижают в школе.

Но ведь Сережина мать правду сказала. И тем не менее маму очень задело. То, что дочь в школе обижают, ни капельки не задело, а когда носом в материнское равнодушие ткнули – задело!

Ладно, нечего перебирать эти «зачем» да «почему». Как было, так было. Все в прошлом уже. Только мамина неприязнь в настоящем осталась. И ничего с этим не поделаешь.

А дождь за окном все идет. Капли на стекле вползают одна в другую, текут вниз, как слезы. Красиво… Можно представить, что это ее слезы бегут по стеклу.

Наверное, маме сейчас хорошо там, в Гурзуфе. Вчера погоду смотрела: там солнце, вода в море теплая. Отдыхающие по бульвару гуляют. Мама нарядная, в белой кружевной юбке. Может, с кем-то и познакомилась уже. Как говорит тетя Ира, клин клином вышибать начала. И отцу сейчас хорошо. Новая жизнь, новый ребенок. А старый ребенок, то бишь она, в прошлом остался. Забыть его надо.

Вздохнула сердито, отвернулась от окна, сама на себя разозлилась. Ну вот о чем она думает, а? Вот что это такое – старый ребенок? Ну какой она ребенок, она уже взрослый человек, а обиды ребячьи в душе лелеет! Прав, прав Сережа, тысячу раз был прав, когда насмешливо спрашивал: неужели, мол, так и будешь в своем депресняке сидеть да жалеть себя, бедненькую?

Нет, хватит. Надо жить. Надо выходить из дома, искать общения. Одиночество это плохо, это неправильно. Надо пустить одиночество в другое русло. Как там у Кипелова? «Я свободен, словно птица в небесах, я свободен, я забыл, что значит страх».

Да, пусть ее одиночество будет свободой. Что хочу, то и делаю. И надо срочно тете Соне перезвонить – уж она точно ни в чем перед ней не провинилась!

Тетя Соня ответила тут же, проговорила со вздохом облегчения:

– Господи, ну наконец-то… Куда ты пропала, моя девочка? Не звонишь, не заходишь, на звонки мои не отвечаешь. И до Аллы не могу дозвониться. Я уж сегодня ехать к вам хотела! Хорошо, что ты позвонила, а то на улице дождь, суставы мои разболелись. Куда бы я поехала в непогоду?

– Простите меня, тетя Соня. Я что-то опять в уныние впала, никого ни видеть не хотела, ни слышать. Вы же знаете, такое бывает со мной.

– Но ты не обиделась на меня, нет?

– Да за что? О чем вы?

– Так я же ночевать тебя не оставила, а ты просила.

– Да я и забыла уже! Даже не думайте об этом!

– Тогда приезжай ко мне, слышишь? И ночуй. И вообще живи у меня сколько хочешь. Если б ты знала, как я ругала себя, что отправила тебя домой тогда! Но я ведь как лучше хотела, из благих побуждений. Хотя сама прекрасно понимаю, куда ведут эти благие побуждения.

– Куда ведут? В ад?

– Ну да. Ты умная девочка, ты все знаешь. Прости меня.

– Да я все понимаю, теть Сонь, не извиняйтесь.

– Тогда приезжай!

– Нет, пока не хочу, настроения пока нет на поступки. Да и дождь сегодня.

– Понятно, что ж… Я уже по голосу чувствую твое настроение. Ты одна дома сейчас? Мать на работе?

– Нет. Мама уехала.

– Куда?

– В Гурзуф.

– Ух ты… Вот так неожиданно?

– Ага. Соседка наша, тетя Ира, с путевкой для нее подсуетилась.

– А надолго?

– Я не знаю. Кажется, надолго.

– То есть как это – не знаешь? Она что, не сказала, на какой срок уезжает?

– Сказала, но я не запомнила как-то. Мама очень быстро собралась, буквально за пару часов. Путевка горящая была, она на поезд опаздывала.

– Значит, ты одна совсем. Приезжай ко мне, а?

– Я не одна, теть Сонь.

– А с кем?

– С одиночеством. Только что один хороший человек мне пытался доказать, что с одиночеством можно вполне комфортно жить рядом. И что его даже можно любить. Вот я и пытаюсь, как могу. А куда деваться, скажите? Свои рефлексии на маму-папу уже не спишешь, я ведь не ребенок, правда? Пора взрослой жизнью жить, искать какие-то выходы.

– Ох, бедная моя девочка. Что ж ты говоришь такое, сама не понимаешь.

– Только не надо меня жалеть, тетя Соня, ладно?

– А я тебя и не жалею, я на твоих родителей сержусь! Что они с тобой сделали, бессовестные?

– Да бросьте, тетя Соня! Какие родители? Мне почти двадцать лет, я взрослый самостоятельный человек! Вернее, пытаюсь им быть. Родители тут не при делах.

– Родители всегда при делах, Лизонька. Родители определяют жизнь ребенка. Вернее, родительская любовь. А впрочем, не будем об этом. По крайней мере, не с тобой об этом говорить надо.

– А с кем?

– С мамой твоей, с отцом. Хотя кто я такая, чтобы говорить об этом? Все равно не услышали бы. А ты… Ты держись, Лизонька, все будет хорошо у тебя. Я верю, что все будет хорошо!

– Да, я понимаю. Как в свое время один политик сказал: денег нет, но вы держитесь.

– Ага… Если шутишь – уже хорошо! Только так и не сказала мне, когда приедешь-то?

– Завтра, теть Сонь. Завтра обязательно к вам приеду.

– Обещаешь?

– Зуб даю.

– Хорошо, я буду ждать! Что-нибудь вкусненькое приготовлю, пирог испеку. С капустой, как ты любишь. Договорились?

– Да, договорились. И компот еще из брусники…

– А как же! Будет тебе компот. И кофе, и какао с чаем! Давай, жду!

– До завтра, тетя Соня. До завтра!

Нажала на кнопку отбоя и вздохнула легче. Нет, легче не стало, а как-то… мягче, что ли? Или это ощущение из той же самой поднадоевшей оперы, когда можно хапнуть немного чужой доброты и жалости? Ведь тетя Соня просто жалеет ее по-человечески. Стало быть, эта жалость и разлилась по одиночеству теплой водичкой.

Хотя какая разница? Ну хапнула, да. Ну, разлилась. Главное, внутри мягче стало, уже не скребет железной щетиной по диафрагме. Завтра поедет к тете Соне, еще больше жалости хапнет. А что ей еще остается? Весь мир – театр, все люди в нем… вампиры! Кто-то в большей степени вампир, кто-то в меньшей степени вампир. А кто-то и крохами жалости довольствуется, чтобы просто выжить.

Прибрала в квартире, попила чаю, посмотрела ток-шоу по телевизору. Развлеклась. В этом шоу всегда приглашали в студию довольно отчаянных маргиналов с опухшими лицами, и они устраивали меж собой разборки. Смешные такие! Говорили друг другу, театрально взмахивая руками: мол, ты позоришь меня на всю Россию! И грустно, и ужасно забавно на это смотреть. Хотя и нехорошо, наверное, забавляться-то. Жалеть этих маргиналов надо. Они ведь тоже мало любви от жизни получили, потому и скатились на дно.

Потом, уже засыпая, подумала грустно: как там мама отдыхает, интересно? Даже не позвонила ни разу. А на ее сообщение, мол, как доехала и устроилась, ответила одним словом «нормально». Вроде того – отстань. Хорошо, хоть не добавила своего раздраженно сакрального – ты еще тут?! Может, и добавила бы, но для этого «ты еще тут» какая-никакая внешняя эмоция требуется, а ее одним сообщением не передать…

Да и ладно, в общем. Пусть будет «нормально». На большее она и не надеялась.