* * *

Утром проснулась от яркого солнца и потянулась легко. Уже хорошо, что погода наладилась. Когда солнце светит, жить легче. И настроение совсем другое. И планы на день есть. Сначала по городу погулять, потом к тете Соне зайти – вчера обещала.

Подмигнула своему отражению в зеркале ванной – не такая уж ты и дурнушка, моя дорогая! Если еще и голову помыть, и глазки подкрасить, вообще можешь за симпатягу сойти. Между прочим, в детстве часто говорили, что она на отца очень похожа. А отец – писаный красавец. Правда, потом говорили уже по-другому: мол, изросла. Она никак не могла понять этого «изросла» – стала совсем на него не похожа, что ли? Страшненькая стала?

Да и неважно, в общем. Какая есть, такая есть. На черта ей эта красота сдалась? Что она, в эскорт собирается? Хотя постричься бы не мешало, челка давно обросла, в глаза лезет. Вот и дело придумалось на ходу. Когда будет гулять, зайдет в первую попавшуюся парикмахерскую.

Челку она носила по необходимости, прикрывала некрасивый шрам на лбу. Так и остался после школы, когда ее саданули головой о кафельный угол в туалете. Буллинг – это ведь не только психическая травля, это еще и очень больно бывает. Когда двое девчонок держат тебя за руки, а третья хватает пальцами за шею и шарашит об угол. И кровь бежит, заливает глаза. И голоса у девчонок такие честные, издевательски заботливые: «Ну что ж ты так неосторожно, Верховская, что ж тебя ноги совсем не держат? Взяла и расшиблась, глупая! Ты пьяная, что ли, в школу пришла? Вот и опять головой ударилась!»

Они бы еще над ней издевались, если бы Сережа в девчачий туалет не ворвался, не отбил ее у «добрых» одноклассниц. После того случая разборки и пошли, и мама выговаривала ей нервно: «Сама со своими проблемами разбирайся! Если тебя подруги бьют по морде, значит, виновата морда, а не подруги!»

Ей так хотелось у мамы спросить – почему? Почему виновата морда? Непонятно было. Но разве о таком спросишь? Лучше уж промолчать. Тем более ее мучительницы после того случая от нее отстали. Сережа говорил, его мама припугнула директрису, что в полицию на школу заявит. Нет, никто с ней по-прежнему не дружил, но и травить перестали. Не видели, не замечали. Будто ее и не было совсем.

Ну вот, зачем-то ударилась в прошлое и пережитое, будто и подумать больше не о чем! Тем более в универе с общением все более-менее достойно сложилось, и даже подружки образовались – две девчонки из общежития, Ася и Даша. Теперь они по домам разъехались, жаль. Надо бы им позвонить сегодня, давно не общались.

Нет, и правда, все у нее хорошо! Учеба нравится, будущая специальность тоже. Крыша над головой есть. Как мама говорит, голодом не сидишь, в обносках не ходишь. Чего тебе еще надо? Вон, даже погода хорошая сегодня. Хватит дома сидеть! Гулять, гулять!

И маршрут для прогулки уже придумался. Сначала забежит в парикмахерскую, потом доедет на автобусе до центра, потом медленно пройдется по набережной вдоль фонтанов, потом вырулит на пешеходную улицу, местный Арбат, и на уличных музыкантов поглазеет. В толпе потолкается. Мороженого купит, на скамеечке посидит, на солнце пощурится.

Можно, конечно, Сережу с собой позвать, но не хочется. Почему-то сегодня хочется гулять одной. Настроение такое. Называется «одиночество в толпе». Не в плохом смысле, а в хорошем. Одиночеству ведь тоже хочется, чтобы его прогуляли, проветрили? На солнышке погрели? А то ведь задохнулось внутри совсем.

В парикмахерской села в кресло к усталой пожилой женщине с лицом цвета сырой картофелины. Подумалось испуганно: плохо сейчас подстрижет. Как можно хорошо делать свою работу с таким лицом? Но, как ни странно, зря испугалась. Женщина так ловко орудовала расческой и ножницами, что, казалось, могла стричь и с закрытыми глазами. И стрижка получилась просто обалденная! Как из модного журнала срисованная!

Видимо, у нее и лицо было такое – удивленно-довольное, потому что женщина проговорила с печальной улыбкой:

– Я раньше свой модный салон держала, очень престижный. Потом разорилась, пришлось продать за долги. А жить на что-то надо, пенсия совсем крохотная. Вот сюда устроилась. Работаю хорошо, руки-то вот они, помнят. Вижу, вам понравилось, да?

– Да, очень. Я даже не ожидала. Спасибо вам большое! Я будто другая совсем. Будто очень красивая…

– Почему же – будто? Вы и правда красивая. Только грустная очень, и глаза… словно у загнанного зверька, словно подвоха ждете. Глядите на жизнь смелее, и она к вам счастливой стороной повернется! Вы ж такая еще молоденькая.

Потом она шла на остановку автобуса и заглядывала во все зеркальные витрины, и ужасно себе нравилась, и удивлялась: как же мало все-таки нужно человеку для хорошего настроения! Чтобы самому себе нравиться – вот определяющий фактор! Чтобы нести себя как подарок! И быть частью этого прекрасного солнечного дня! Быть в гармонии с миром. Только жаль, что такие дни выпадают редко. Гармонии обычно не получается – жаль.

Ехала в автобусе, улыбалась. И коротко взглядывала в лица пассажиров, словно проверяла, не смотрит ли на нее кто? Очень хотелось, чтобы посмотрели. Увидели, какая она сегодня хорошенькая. И совсем не бука. И глаза не загнанные, как у зверька. И подвоха сегодня от жизни не ждет. Просто живет этот день в свое удовольствие, вот и все!

На пешеходной улице об эту пору было праздно и малолюдно. Это к вечеру толпы гуляющих будут сновать туда-сюда, а сейчас хорошо. Можно пройтись, музыкантов послушать, можно на старинной скамье посидеть, глядя на проходящих мимо людей. А вот и та самая старушка, которую она давно заприметила. Колоритная такая, в старом плаще непонятного цвета – видимо, когда-то был синим. Лицо коричневое, морщинистое. На голове шерстяной платок завязан, как бандана, с узлом на затылке. Сидит на маленьком детском стульчике, поет под гитару. И как поет! Голос молодой, уверенный! И пальцы кажутся молодыми, резво и со знанием дела перебирают гитарные струны.

Эта старушка всегда здесь поет. Причем исключительно военные песни. По сторонам заискивающе не смотрит, мол, не пожалейте копеечку. Вдаль куда-то смотрит, будто видит то, о чем поет. И как это у нее здорово выходит, аж по душе мурашки бегут! Как начнет тихо: «Здесь птицы не поют, деревья не растут». А потом как взовьется лихо, жесткими интонациями: «…дымит и кружится планета, над нашей Родиною дым…»

И ведь никто не проходит равнодушно мимо, все останавливаются, смотрят в изумлении. Роются в сумках, в карманах, достают ту самую копеечку. А старушка поет и не видит никого, не замечает. Вся там, в своей эмоции.

И она тоже остановилась, потом присела на скамью неподалеку. Почему бы еще не послушать? Она всегда проходит мимо, положив в коробку, что стоит перед старушкой, свою денежку. А сегодня спешить некуда. Интересно же, что еще старушка споет.

Ага, тоже знакомая песня! «Мы так давно, мы так давно не отдыхали. Нам было просто не до отдыха с тобой…»

Почему, почему это у нее получается так пронзительно, так трогательно до слез? Почему каждое слово западает в душу? Хочется и дальше слушать и слушать.

– Да, Клава молодец, хорошо поет.

Голос рядом прозвучал неожиданно – она и не заметила, как на скамью присела пожилая полная женщина, как пристроила рядом с ней свою котомку. Отодвинулась немного, спросила осторожно вежливо:

– А вы ее знаете, да?

– Конечно, знаю. Это ж Клава, она в нашем доме живет, на первом этаже. Тут неподалеку. Старые деревянные дома под снос, знаете? Двухэтажные такие? Уж сто лет назад собирались снести, да все никак.

– А она что, воевала?

– Да бог с тобой, девонька… Те, кто воевал, уж давно все поумирали, и на парады ходить некому. Нет, Клава просто талантливая, как говорят – самородок. Если б училась петь, наверное, артисткой знаменитой была бы.

– А почему не училась?

– Да кто ж ее станет учить? Сирота она. Детдомовская. В ее молодости времена такие были – с сиротами не шибко ласково обходились. После детдома – училище, потом на завод или на стройку. Тут уж не до песен, быть бы живу. Это на пенсии уже она петь начала да на гитаре выучилась. Поет в свое удовольствие – оттягивается за всю свою неказистую жизнь. Видать, талант своего требует, никуда его подальше в себя не засунешь.

– Надо же, какая судьба…

– Да. Судьба, она такая. А главное, Клава ни копейки из тех денег, что ей здесь набросают, себе не берет. Подкопит, потом в детдом отправляет. У нас рядом с домом детдом-то. И ходит туда, с ребятами возится. Да она там санитаркой в последние годы до пенсии работала, ее за свою и держат. Родных детей у Клавы нет, так хоть другим себя отдает. Господи, как она поет, как поет! Век бы слушала, да идти надо, внуки меня ждут.

Женщина грузно поднялась со скамьи, прихватила свою котомку, пошла дальше.

А ей отчего-то опять маетно стало. Грустно. И жалко эту старую певунью Клаву.

И, словно убегая от маеты, поднялась, быстро пошла прочь. Улица длинная, музыки много еще будет. Вот смешной дедок с баяном сидит, поет громко и бравурно: «Наш адрес не дом и не улица! Наш адрес Советский Союз!» Только, в отличие от старушки Клавы, не куда-то вдаль смотрит, а глазами прохожих ест: мол, не проходи мимо, положи мне за труды копеечку! Жалкий такой дедок. Даже неловко за его излишне старательную бравурность.

Сунула торопливо ему денежку, пошла дальше. А там уже настоящий концерт, похоже. Молодые ребята со всеми музыкальными причиндалами, группа какая-то, и поют хорошо. Вернее, перепевают. Но здорово же получается! «И вдруг снег превратился в дождь – наступила осень. И я снова вижу сон: меня кто-то бросил опять».

Захотелось даже подвигаться и подпеть под знакомый ритм: «Что мне делать, мам? Вокруг ложь, а внутри – пустота, пустота…»

И передумала подпевать. Не хочется про пустоту. Не надо. Что-нибудь повеселее лучше послушать. Вон около перехода еще кто-то поет.

Так, сама себя развлекая, дошла до конца улицы. А что у нас дальше по программе? А дальше – мороженое. Надо выбрать самое вкусное, сесть на скамью и медленно съесть, получить нехитрое удовольствие. И обратно пойти, на остановку автобуса. Пора к тете Соне ехать, она уже заждалась, наверное.

А старушка Клава по-прежнему пела в начале улицы, и репертуар не менялся. И прохожие так же останавливались, и удивление скользило по лицам, и руки невольно тянулись достать денежку.

Она тоже положила в коробку тысячную бумажку. И услышала, как один мужик сказал другому задумчиво:

– Да, что-то в этом есть… Диссонанс между жалким видом и мощным вокалом. Бывает же…

Ей даже захотелось ему ответить: дурак ты, мужик! При чем тут жалкий вид, это просто старая женщина! И судьба у нее трудная.

Но не ответила, конечно. Да и смелости бы не хватило. И мужик бы все равно не понял.

Тетя Соня встретила ее упреком:

– Ну где ты ходишь, Лизонька? Я обед приготовила, все остыло уже. И на звонки мои не ответила!

– Да я гуляла. А звонки не слышала, телефон в рюкзаке был.

– У тебя всегда одна отговорка – телефон в рюкзаке, звонка не слышала! Не носи его в рюкзаке, если не слышишь! В кармане носи!

– Не ворчите, теть Сонь. Вам не идет. Не ваш это стиль. Вы же добрая, вы не ворчунья.

– Ладно, иди мой руки. И сразу за стол! Кормить тебя буду! Наверняка голодом сидишь, ничего себе не готовишь!

– Ну почему же, готовлю… – вяло попыталась возразить она.

– Знаю, как ты готовишь! Мать надолго уехала или нет?

– Вы уже спрашивали. Правда не поняла толком, насколько она уехала, теть Сонь. И она не сказала. Не успела, торопилась очень. Но вроде недели на две.

– Ну хоть звонила тебе?

– Нет. Да и зачем?

– Как это зачем? Что за вопрос такой?

– А чему вы удивляетесь, интересно? Я вот, например, нисколько не удивляюсь. Чего она мне будет звонить, оно ей надо? Наверняка ей не до меня, она напутствия подруги исполняет, тети Иры.

– Какие такие напутствия?

– Ну, если дословно, мужика себе ищет. Чтобы клин клином вышибить.

– Хм… А так разве бывает? – осторожно переспросила тетя Соня, чуть покраснев.

– Я не знаю. У меня такого опыта не имеется. Ничего и никогда я клиньями не вышибала, мужиков себе не искала, – смеясь, ответила она и с удовольствием откусила большой кусок пирога с капустой. И, закрыв глаза, простонала: – М-м-м… Как вкусно… Мой любимый пирог…

– Ешь, ешь, – задумчиво проговорила тетя Соня. И повторила тихо: – Надо же, клин клином. Даже не представляю, как это можно. Ведь Алла так любила Леву, не понимаю! Ведь если любишь, то никаким клином тут не поможешь, глупости все это.

– Ну почему же глупости? Может, и впрямь…

– Нет, нет! – горячо возразила тетя Соня. – Нет, что ты! Я знаю, что говорю! И я в свое время любила, да так сильно, что и самой страшно было!

– Правда? А кого вы любили, а? Расскажите?

– Как кого? Мужа своего. Правда, мы с ним расписаны не были. Да я и сейчас его люблю, Лизонька. На кладбище к нему каждый выходной езжу. Мало мы пожили, жалко. Этой любовью и живу. И ни о каких клиньях я никогда и не помышляла.

– Да, счастливая вы! – тихо вздохнула она. – Давно живете одна, а все равно счастливая! Но вот если бы, допустим… Если бы ваш муж не умер, а ушел от вас? Тогда бы вы его любили?

– Конечно. Ведь что такое любовь, Лизонька? Это когда человеку хватает того, что любимый счастлив, пусть и в другой уже ипостаси. Радость от того, что он счастлив, и есть любовь.

– Да ну! – сердито отмахнулась Лиза. – Не верю я, это уже какой-то мазохизм получается! Так не бывает, как вы говорите!

– Бывает, Лизонька, бывает!

– Нет. Не понимаю. Так и хочется сказать на это насмешливо: высокие, высокие отношения!

– Да нормальные отношения, Лизонька. Человеческие.

– Не знаю, не знаю… Уж как мать любила моего отца, а ушел он – и сразу ненавидеть стала. Вот и вся любовь! И никакого мазохизма с ипостасями!

– Ну, тут другое. Твоя мама – пример неудачный. Таким женщинам, как она, просто необходим рядом мужчина. Во всех смыслах необходим, понимаешь? В ней сидит потребность боготворить мужчину, она так самоутверждается как женщина.

– Чем? Боготворением, что ли?

– Ну да. Это своего рода способ предъявления доказательства своей состоятельности. Если рядом есть мужчина – ты женщина, ты молодец, орден тебе на грудь. Если нет – позор тебе перед обществом. Вместо ордена – клеймо несчастной разведенки.

– Да ну… Это раньше так было. Сейчас уже все по-другому, тетя Соня! Сейчас женщина ничего обществу уже не доказывает, да и самому обществу наплевать по большому счету.

– Нет, Лизонька, ничего не меняется в этом мире. Ничего. Форма не меняет содержания, к сожалению. Да и не можем мы с тобой спорить. Ты из одного поколения, у тебя свои взгляды на жизнь, я из другого. Я просто хочу, чтобы ты маму свою поняла и на нее не обижалась.

– А разве я сказала, что обижаюсь? Пусть делает что хочет. Пусть будет клин клином, разве я против? Наоборот, интересно даже. Может, хоть злиться не будет!

Тетя Соня вздохнула, глянула на нее, произнесла тихо:

– Жалко мне тебя, Лизонька. Бедная моя девочка…

– Да все хорошо, что вы! Не надо меня жалеть! Наоборот, радоваться за меня надо! Мы с мамой отдохнем друг от друга, может, соскучимся даже! А если еще маме удастся клин клином вышибить, вообще будет полный атас! Любовь, дружба, жвачка!

Вскоре она отвалилась на стуле, оглаживая себя по животу:

– Как же я наелась, теть Сонь. Теперь и не встану.

– Так и не вставай! Иди ложись на диван! Включай телевизор, отдыхай, а я посуду помою.

– Нет, не хочу лежать. Пойду я, наверное.

– Куда?

– Домой, куда же еще.

– А может, останешься? Что тебе дома делать одной?

– Нет, я пойду. У меня еще встреча сегодня. Пойду.

Не было у нее никакой встречи. Просто захотелось уйти. В свою жизнь уйти, пусть и неказистую. И не надо ее жалеть.

Домой шла пешком. Шла и пыталась понять, почему все-таки ушла от тети-Сониного доброго к ней расположения, от уюта, от разговоров, от пирога с капустой? Вот же она, любовь. Почему она бежит от нее, пугается? Будто душа подвох чует.

Но ведь точно нет никакого подвоха. Тетя Соня любит ее. А она бежит.

Наверное, какой-нибудь умный психолог объяснил бы ей все, разложил по полочкам. Но нет у нее знакомого психолога. Да и не надо. И думать об этом не надо. Ушла и ушла!

И прибавила шагу, будто погнала себя силой. Надо устать так, чтобы замертво дома свалиться и спать, спать. Пусть крепкий сон будет продолжением счастливого дня. И кто его знает, с каким настроением она утром проснется! Потому что поняла уже эту дурацкую закономерность: если тебе сегодня хорошо, то завтра обязательно будет плохо. Какой-то есть в этой цикличности смысл. Чтобы она не расслаблялась, наверное. И чтобы надеялась. Если сегодня плохо, завтра будет хорошо.