* * *

Алла вошла в палату, села на стул у кровати Лизы. Та спала, но вскоре открыла глаза и дернулась слегка, увидев мать. Алла испуганно проговорила, поправляя трубку, торчащую из уголка рта Лизы:

– Тихо, доченька, тихо. Тебе нельзя резко двигаться. Не бойся, это же я.

Лиза смотрела, словно напуганный зверек, не мигая. Потом обвела глазами пространство вокруг себя, будто искала кого-то. Может, того, к кому можно обратиться за помощью?

– Доченька, это же я, твоя мама, что ты, – жалобно повторила Алла и погладила ее по руке, лежащей поверх одеяла.

Лиза снова сконцентрировала взгляд на ее лице, и Алла увидела, что к испугу примешалась толика удивления. Нехорошего для нее удивления. Название которому было – не верю. И заговорила быстро, проглатывая слова и почти захлебываясь:

– Прости, прости меня, ради бога. Я так виновата перед тобой, прости. Я же не понимала ничего, не чувствовала, сердце у меня холодное было. Эгоистичное… Я только о себе думала. Вернее, придумывала для себя жизнь. Мне хотелось, чтобы меня отец любил, все мысли, вся моя суть служила этому желанию!

Алла вдруг замолчала, поразившись страшному предположению: а что, если она тоже страдала этим самым синдромом Адели? Ведь похоже на то. Это ведь не любовь была к мужу, это была одержимость.

И тряхнула головой, отгоняя наваждение. И снова заговорила:

– Я теперь другая, поверь. Я поняла свою ошибку. Я теперь знаю, что это во мне есть… Любовь во мне есть. Знаешь, меня ведь за одну ночь всю перевернуло, перетрясло всю, как пыльный мешок! Я вижу, какой жестокой была. Ты страдала от моей жестокости, а я не видела. Не хотела видеть, ослепла. Но теперь у меня глаза есть, доченька. И сердце есть. Теперь все будет хорошо. Прости меня, доченька. Прости!

Лиза по-прежнему смотрела на нее с испуганной настороженностью, молчала. Потом спросила тихо:

– А где тетя Соня? Она не придет сегодня?

– Нет. Она устала очень, плохо себя чувствует. Я ей звонила утром. Она тоже удивилась, что я… И тоже не поверила мне сначала.

– А Сережа придет? Где он?

Лиза спрашивала так, будто пыталась позвать на помощь. Алла в отчаянии прикрыла глаза, не понимая, что еще сказать дочери, как объяснить. Потом вспомнила наставления Евгения Марковича, как он сказал ей только что: мол, ваша дочь еще больна, не забывайте этого. Синдром никуда не ушел, он владеет ею. Нужно еще очень много времени и ваших усилий, Алла. Будьте терпеливы и спокойны, от вас теперь много зависит, если не все!

– Я очень люблю тебя, доченька, поверь мне. Поверь, пожалуйста. Прости. Я теперь всегда буду с тобой. Все у нас будет хорошо! И знаешь, что я придумала? Мы в другой город уедем. Совсем, навсегда! Начнем новую жизнь на новом месте! Все, все будет вокруг другое. И моя любовь будет с тобой. Как думаешь, куда нам лучше уехать? Можно в Новосибирск, прекрасный город. Я уже узнавала, там отличный университет, и биофак есть. А можно и в Питер уехать! Правда, придется нашу трешку только на небольшую двушку обменять. Но ведь не страшно, правда? Зато будем с тобой гулять по Питеру. Там так красиво! Да, давай лучше в Питер.

Алла и сама не поняла, что плачет. Не почувствовала, как слезы катятся по щекам одна за другой. Зато увидела, как что-то мелькнуло в глазах дочери, показалось, что она слышит ее, понимает! И, будто ухватившись за это мелькнувшее, снова заговорила быстро:

– А что, вполне хорошо в Питере можем устроиться! Ты учиться начнешь с первого сентября, я работу найду. Я же хоть где могу работать, не только в химчистке! И в кафе администратором тоже могу. Да хоть куда устроюсь, не проблема! И в отпуск поедем в твои зимние каникулы. Ты куда хочешь в отпуск? Ты же нигде не была. Потом вместе придумаем, куда поехать. Все будет хорошо, доченька, все будет хорошо!

Лиза вдруг медленно подняла ладонь, коснулась пальцами щеки матери, проговорила тихо:

– Не плачь. Ну что ты плачешь все время? Слезы бегут и бегут. Не плачь, мама. Мама…

Она так неуверенно произнесла это слово, будто не знала, с какого боку к нему приспособиться. Хотя ведь и раньше тысячи раз его произносила! Но теперь… Теперь непонятно было – как. Теперь надо по-другому, наверное. Ведь и мама уже другая, и к этому еще как-то привыкнуть надо? Поверить? Принять?

Ох, трудно поверить. И принять трудно. А вдруг это неправда, вдруг какой-то подвох? Ведь так не бывает.

Или бывает?

Закрыла глаза и поняла, что устала. Да, она очень устала. И в то же время как хорошо она устала! Как это здорово – устать от хорошего.

А еще поняла, что сильно проголодалась. Ощущение было тоже забытым и очень приятным. Ведь это тоже здорово – просто испытывать чувство голода!

– Не плачь, мам. Давай лучше поедим чего-нибудь, а?

– Ой, да, конечно! – всполошилась Алла, всплеснув руками, как курица крыльями. – Чего я сижу-то, глупая! Я ж столько всякой еды тебе принесла: и бульончик, и котлетки, и творожок. Сейчас кормить тебя буду, доченька. С ложечки кормить, как маленькую.

Они не видели, как в палату тихонько заглянул Евгений Маркович, как улыбнулся довольно. Потом закрыл дверь, повернулся к стоявшему за его спиной Сереже:

– Не надо тебе к ней сегодня, парень. Не надо. Пусть они вдвоем побудут. Там еще все так хрупко сейчас. Потом, парень, потом! Не беспокой пока их.