* * *

Алла сидела перед врачом испуганная и в то же время настроенная весьма воинственно и говорила без умолку:

– Да я уже столько дней в себя прийти не могу, просто в моей голове это все не укладывается! Мало того, что она мне не позволила устроить личную жизнь, еще и таким способом решила нагадить! Мне, своей матери! Видимо, ей очень надо было, чтобы я тут перед вами сидела и в чем-то оправдывалась!

– Да вы успокойтесь, Алла Сергеевна, не гневайтесь так, – тихо проговорил Евгений Маркович.

Видимо, Алла услышала что-то в его голосе для себя нехорошее. Некую насмешливость услышала, неприятие. И то, как он крутил эту авторучку, тоже ее напрягало. Очень хотелось встать и уйти, но как уйдешь? В конце концов, она мать. И это ее материнская обязаловка, будь она неладна, – сидеть и слушать.

– Ну за что, за что она так со мной, не пойму? Что я ей плохого сделала? Разве я ей не мать? Чего ей еще не хватало? Я же все для нее делала, абсолютно все!

– Так уж и все? – тихо спросил Евгений Маркович, продолжая поворачивать в руках шариковую ручку.

– Да, все! – уверенно ответила Алла. – Кормила, одевала, учила! У нее было все, что нужно! Телефоны, гаджеты, компьютер… Все, что есть у других! И я не понимаю, хоть убей. Зачем, зачем она это сделала? Только затем, чтобы я теперь перед вами сидела и объяснялась?

– Да, Алла Сергеевна, да. Вы кормили, одевали, учили. Вы хорошо исполняли свои родительские обязанности – это вы хотите сказать?

– Ну да. А что, разве не так?

– Ну хорошо. Тогда ответьте мне на простой вопрос: вы любите свою дочь, Алла Сергеевна?

– Конечно, – распахнула она глаза и даже подалась чуть вперед, и замерла так на секунду. – Конечно, люблю, что за вопрос! Это же само собой разумеется! Она моя дочь, и этим все сказано!

– А я думаю, совсем не любите, – тихо проговорил доктор, глядя спокойно в ее распахнутые глаза. – Вы даже в больницу ни разу не пришли и не позвонили, чтобы узнать, в каком состоянии находится ваша дочь.

– Но я… Я же звонила тете Соне, она с Лизой была. И у меня аврал на работе, я тоже не могу просто так встать и уйти! У меня участок ответственный, меня заменить некем! Почему сразу такие выводы делать, не понимаю? Почему сразу меня обвинять в чем-то надо?

– А я вовсе не обвиняю. Я констатирую факт – вы совсем не любите свою дочь. Так бывает, да. Поверьте, это не исключительный случай. Многие живут в уверенности, что любят своих детей, и уверенность эта происходит от страха, что так надо думать, иначе социум осудит и не поймет. И вы сейчас возмущаетесь тоже потому, что боитесь обвинений. Ведь так принято, так положено, чтобы мать любила своего ребенка, правда?

– Господи, да что за глупости вы сейчас говорите? Как это так, не люблю? Я ж вам объясняю: я все для нее делаю! Она ничем не обделена, у нее все есть! Может, даже больше есть, чем у других!

– А что такое любовь, по-вашему? Наделить ребенка материальными благами – это любовь?

– А по-вашему это что? Сюсюканье, поцелуйчики, обнимашки?

– Нет. Любовь – это счастье. Это когда ребенок знает, что его любят. Когда он сам вырастает любящим и счастливым. И уж тем более, когда ему в голову не приходит желание умереть. Да вы хоть осознаете до конца, что ваша дочь приняла решение умереть? Что она была одинока, что не могла справиться с этой напастью? Холодно ей было, понимаете или нет?

– А я тут при чем, интересно? Я делала для нее все что могла. Как всякая нормальная мать. Да вы посмотрите на других матерей, ведь все так живут! Все крутятся в этой жизни, всем трудно, все тоже хотят любви. И меня тоже родители не сильно баловали, я трудно жила. Какую еще любовь вы от меня хотите? Все как у всех.

– Вы что-то пытаетесь мне сейчас доказать, Алла Сергеевна? Не надо мне ничего доказывать. И не горячитесь так. Я еще раз вам говорю, что ни в чем вас не обвиняю.

– Да как же не обвиняете, если обвиняете!

– Нет. Я просто хочу, чтобы вы сами себе внутрь заглянули. И сами себя спросили, любите ли вы свою дочь. Разговор с самим собой, он ведь гораздо тяжелее, чем с кем-либо. И ответы себе – они тоже самые правильные.

– Ну я не знаю, не знаю. Что вы меня мучаете, а? Я не могу…

– Можете. Я вижу, что вы можете. Я же врач. И спросить себя можете, и ответить себе можете. Я в вас верю. Если бы не верил, то не стал бы тратить на вас свое время.

Алла долго молчала, глядя в глаза Евгению Марковичу. Потом почувствовала, как что-то закипает внутри, как сжимается спазмом горло и становится трудно дышать. И даже мысль отчаянная в голове мелькнула: гипнотизирует он ее, что ли? Не зря же так пристально в глаза смотрит!

А Евгений Маркович продолжил тихо и безжалостно:

– Я вот диагноз вашей дочери должен поставить, на учет ее с этим диагнозом взять. А что мне еще делать остается, скажите? И потом пойдет ваша девочка с этим диагнозом в жизнь, как с клеймом. Трудно ей будет…

– Не надо. Не надо на учет, – прошептала Алла, пытаясь удержать внутри то горячее и болезненное, что рвалось наружу. – Зачем, зачем вы мне сейчас это говорите, не надо. Это ведь ужасно, если так.

Вздохнула и расплакалась – то ли от обиды, то ли от напряжения. А может, от слов этого жестокого доктора. Как он только что сказал: «Я просто хочу, чтобы вы сами себе внутрь заглянули? И сами себя спросили, любите ли вы свою дочь?»

– Это хорошо, что вы сейчас плачете. Это очень хорошо, – продолжил тем временем «жестокий» доктор. – Плохо, что разговора у нас с вами не получается. Не слышите вы меня, жаль.

– Я слышу! Я слышу. Вы сказали – диагноз. Какой диагноз? Что-то ужасно шизофреническое, да?

– Ну, если все оставить как есть, то может быть и ужасное. От вас зависит, будет это ужасное или нет. А про диагноз я расскажу. Вы когда-нибудь слышали про синдром Адели?

– Нет.

Он принялся тихо объяснять, что случилось с Лизой, и Алла слушала очень внимательно, сдерживая испуганные слезы. Внутри все дрожало, и слова доктора будто били плетьми, и сердце то прыгало вверх, то ухало куда-то в солнечное сплетение, то билось в истерике от этих ужасных незнакомых терминов – критерий зависимости, дезадаптация, пусковой фактор, когнитивная терапия.

– Но я вам не рассказал еще про основную причину синдрома, – тихо и монотонно продолжал Евгений Маркович. – Этой причиной, если говорить сухим медицинским языком, является эмоциональная холодность родителей. То есть недостаточность заботы и внимания со стороны матери и отца. А если по-простому сказать – это нелюбовь. Это детское одиночество. Потом ребенок вырастает, но одиночество никуда не девается, то есть само по себе ощущение одиночества. Такого выросшего ребенка очень трудно лечить. Все методы разбиваются о его одиночество, и бедолага живет в своем несчастном мирке и цепляет на себя один синдром за другим, пока его психика окончательно не разваливается.

– Я не понимаю. Вы хотите сказать, что моя дочь – такой вот нелюбимый ребенок? Но все кругом так живут. Жизнь ко всем бывает жестока. Меня тоже не особо родители баловали, и что? Я тоже психически больная, по-вашему?

– Не знаю. Может, если глубже копнуть. Но мы сейчас не о вас говорим, а о вашей дочери. Да, у нее проблемы. И это еще цветочки, я думаю. Ведь нелюбимый ребенок совсем не умеет жить. Он криво живет, с несчастьями и болезнями. И ладно бы, с физическими болезнями! Когда психика страдает, это ужасно. Да что там говорить! Ему в семье, где его не любят, хуже живется, чем в детдоме! Да, там тоже любви нет, но там дети хотя бы друг от друга получают эмоции – и хорошие, и плохие. И закаляются в них. А если в семье нет любви, ребенок чувствует себя совсем одиноким. И одиночество поражает психику, и все болезни, все комплексы растут как грибы. Вот и вашу девочку эта беда настигла.

– Но ведь вы не понимаете, вы же не знаете ничего. Она ведь тоже не страдающий ангел, она… Она намеренно решила мне больно сделать! Я вернулась из отпуска с мужчиной, с которым собиралась построить семью, а она…

– Да знаю я вашу историю. И понимаю, что этот мужчина был всего лишь триггером, невольно спровоцировавшим заболевание. Ведь в чем суть синдрома Адели? Это когда больной наделяет объект своей привязанности качествами, которые сам не получал от родителей. Как бы зеркально в нем их видит. Понимаете меня?

– Не знаю. Мне трудно это понять. Все время кажется, что вы меня обвиняете! Я сосредоточиться не могу. Да вы хоть представьте, что я сама в тот момент чувствовала, когда… Когда мой мужчина все это мне рассказал! Что Лиза призналась ему в любви, что преследовала его! Вы можете хоть на секунду поставить себя на мое место? Да ведь у любой матери от такого поворота событий крышу снесет!

– Да, я вас понимаю. Но вы мать. Я просто хочу, чтобы вы об этом вспомнили. И поняли, почему так произошло. Откуда оно все взялось.

– От меня?

– От вашей нелюбви к дочери. Но я еще раз повторяю, что ни в чем вас не обвиняю. Со многими женщинами такое случается, когда они живут будто в темноте. Когда уверены в своем прекрасном материнстве. А на самом деле…

– Нет, нет, – обреченно выставила вперед свою ладонь Алла. – Мне и в самом деле трудно это принять, нет.

– Я вас понимаю. Конечно, трудно. Но очень жаль, если вы в своем отрицании так и не сдвинетесь с места. Согласен, это трудный путь. Отрицание в каждом человеке сидит как ржавчина. Только вы сами можете с ней справиться, только сами.

– Мне… Мне подумать надо. Осознать как-то. Я пока не в себе от того, что вы мне сказали. Да меня трясет всю как в лихорадке! Нет, не могу, не могу.

Алла заплакала, размазывая по щекам потекшую тушь, и Евгений Маркович быстро протянул ей салфетку. И проговорил с тихим сочувствием:

– Вы идите домой, Алла Сергеевна. Проплачьтесь. Подумайте. И поговорите сами с собой. Задайте себе те же самые вопросы, которые я вам только что задал. Переверните ситуацию наоборот. Знаете, как в этих случаях говорят? Если хочешь кого-то обвинить, то сначала разверни палец на самого себя. Поймите, что ваша дочь ни в чем не виновата, она всего лишь жертва. Идите, вам есть о чем подумать.

– Нет, нет, не гоните меня, пожалуйста! – слезно проговорила Алла. – Я не могу сейчас вот так взять и уйти. Нет, я больше не буду плакать, правда! И нападать на вас не буду. Я поняла, да. Вы же мне этим диагнозом будто обухом по голове ударили. Если б вы знали, как мне больно сейчас, доктор!

– Это хорошо, что обухом. И хорошо, что больно. Значит, надежда есть. Да, для вас это сильное эмоциональное потрясение, я вижу. Надеюсь, это только начало. И это тоже хорошо. Такое сильное потрясение может изменить человека, перевернуть его мироощущение, его чувства, его мысли. Да все в нем перевернуть! Бывает, человек будто рождается заново и сам себя не узнает. Потому что прежнего человека уже нет, а есть новый. И вам сейчас действительно надо ехать домой. Тем более засиделись мы с вами. Вон, уже за окном темнеет. Давайте я вам такси вызову.

– А можно мне дочь увидеть?

– Нет, лучше завтра. Тем более она наверняка спит. Давайте завтра.

Евгений Маркович отправил Аллу домой, а сам зашел в палату к Лизе. Она и в самом деле спала безмятежно и, как ему показалось, даже улыбалась во сне. И щеки слегка порозовели.

А утром, когда он пришел в клинику, его уже ждала у двери Алла. Осунувшаяся, с темными кругами под глазами, нервно комкавшая в руках салфетку. Подняла на него глаза… И не удержалась, заплакала.

Он молча открыл кабинет, жестом показал – входите. Алла села напротив него за стол, проговорила тихо и хрипло:

– Я всю ночь не спала, доктор. Меня всю трясло. Вспоминала, как вела себя с дочерью. Так больно и стыдно так. А под утро вдруг молиться начала.

– Молиться? – удивленно спросил Евгений Маркович.

– Ну да. Вообще-то я крещеная, только в церковь никогда не хожу. Мне казалось, что ни одной молитвы не знаю. И вдруг прорвало меня, и оказалось, умею молиться! Потом вспомнила, что бабка в деревне заставляла меня молитвы учить, когда я еще несмышленой девчонкой была, лет пяти. Ну да, точно. Мне ведь пять лет и было, когда бабка-то умерла. Неужели так бывает, а?

– Бывает. Это ваш инстинкт самосохранения включился. Для самосохранения души. Надо же, очень интересный случай.

– Помню, я так плакала, сердилась на бабку. Казалось, она надо мной издевается. А этой ночью я так произносила эти молитвы, так в них верила! Просто всем сердцем. И будто со мной происходило что-то. Нет, не так! Вместе со слезами выходило из меня что-то. Сама не понимаю что.

– Это гордыня из вас выходила. Зацикленность на себе. Эгоизм. Тщеславие. Самомнение. Спесь. Высокомерие. Да много всего. В каждом из нас этого добра хватает, только мы ж привыкли отрицанием заниматься, не любим сами на себя пальцем показывать.

– Да, я многое передумала в эту ночь, многое поняла. И ужаснулась. Как, как я так могла? Почему? Дочь страдала, а я не понимала, не чувствовала. Слишком собой занята была. И отец ее тоже. Да, мы оба не любили ее. А думали, что любим, что мы нормальные адекватные родители, что все так живут. У ребенка все есть, что ему еще надо? Боже, если б вы знали, как это страшно осознавать. Вот так, в одночасье. Как больно, как страшно!

– Да, я понимаю. Страшно. Вашей дочери тоже было страшно. Но слава богу, все идет хорошо. Теперь вам надо просто успокоиться и принять свое новое состояние. И начать жить.

– А можно мне сейчас к Лизе пойти?

– Пока не надо. Лучше приведите себя в порядок, на вас же больно смотреть. Вы сегодня в зеркале свое лицо видели?

– Нет. Мне не до зеркала было. Какое, к лешему, зеркало, зачем…

– Да, я понимаю. Я очень хорошо вас понимаю. Но все же идите домой и посмотрите на себя в зеркало. Умойтесь хотя бы. Да, и вот еще что. Я думаю, вам еще не одна бессонная ночь предстоит. Переоценка ценностей – это сложный процесс, он большой душевной работы требует, он всегда выстраданным бывает. Это тяжкое долгое дело. Если хотите, приходите ко мне завтра, еще поговорим.

– Да со мной уже все случилось, доктор. Я теперь другой человек, правда. Абсолютно другой.

– Я очень хочу вам верить, Алла Сергеевна. Очень хочу. Ведь только от вас будет зависеть, поставлю я вашей дочке официальный диагноз или нет. Только от вас. Я должен быть уверен в перспективах, что болезнь не вернется. Конечно, сейчас мы Лизе поможем. Но главное, чтобы рецидива никогда больше не случилось! Вы меня понимаете?

– Я все сделаю, доктор! Я готова! Я все поняла! – подалась вперед Алла, жадно заглядывая в глаза Евгению Марковичу. – Вы только подскажите, что мне нужно делать, как себя вести правильно!

– Ну, тут дело нехитрое. Сначала надо научиться любить. Этому не учат, конечно, тут вы сами себе учителем должны быть. Потом нужно правильно организовать для Лизы окружающее пространство, когда ее выпишут домой. Тоже с любовью организовать. Вам надо вместе посещать психолога, слушать его рекомендации. Понимаете меня?

– Да, конечно. А что значит – правильно организовать пространство? Я не понимаю, простите.

– Ну, это все и просто и сложно одновременно. Для начала надо устранить все напоминания, связанные с объектом одержимости. И чтоб самого объекта никогда не было в поле зрения. А лучше всего надо бы полностью переменить обстановку, чтобы другая картинка была, чтобы ничего не напоминало. Например, можно вообще переехать в другой город, где другой ландшафт, другие улицы, другие дома. Даже другой вид с балкона. Квартира другая. Сможете это организовать?

– Да. Отчего же нет? Я теперь все могу. Это же для дочери надо! Только переезд надо правильно выбрать, чтобы в городе университет был. Она ж на биофаке в университете учится!

– Ну, мы молодец. Вижу, у вас мысли заработали в правильном направлении. Теперь я уверен, что вы справитесь! А сейчас идите домой, правда. Жалко на вас смотреть. Постарайтесь уснуть. Для новой жизни вам силы нужны. Идите и приходите завтра. И Лизу увидите завтра.