49. Оливия, весь твой

У него на плече огромный черный синяк, аж смотреть страшно. Там где смяло кирасу. Камнем. Он говорит — камнем задело, когда они лезли. Леннарту повезло меньше, ему большим и в голову, Сигвалю поменьше и в плечо. И на другой руке еще синяк… Потеки смолы прожгли поддоспешник у локтя, и рубашку насквозь, не сильно, мелкими дырами, но прилипло… от кожи он отдирал это с треском, едва ли не с кровью, стиснув зубы.

Война. Обычное дело — Сигваль отмахнулся только. Ничего страшного. Он жив, руки-ноги на месте, а синяки — не в счет.

Всю ночь он обнимал Оливию во сне. И никуда от него не деться.

Стоило ей чуть отодвинуться, лечь поудобнее, как он тут же, даже не просыпаясь, сгребал ее в охапку, пододвигая к себе. Это было смешно и трогательно, хоть и не удобно. А просыпаясь — он отпускал, давая свободы… но засыпая — тянулся к ней снова.

Оливия почти не спала. Сложно сказать, что мешало. Не спалось просто. Она тихо лежала, пригревшись и расслабившись в руках Сигваля, слушая его дыхание, слушая, как бьется его сердце. Иногда он хмурился, вздрагивал во сне, тогда она осторожно гладила его по плечу или по груди, «ш-шш», и он успокаивался.

Она уснула только под утро, когда небо уже начинало сереть.

Но с первыми лучами солнца проснулся Сигваль. Попробуй, поспи с ним.

Нет, поначалу он честно старался лежать тихо и не будить, Оливия чувствовала это сквозь сон, чувствовала, как он на нее смотрит, как осторожно-осторожно, обняв, гладит ее живот. У него теплые руки…

Когда ее целуют в плечико, Оливия не выдерживает. Поворачивается к нему, открывает глаза.

— Я мешаю тебе спать, да? — у него такое виноватое и, в то же время, довольное лицо.

— Мешаешь. Я всю ночь не могла уснуть…

Она ворчит, конечно, только в шутку. Улыбается. Невозможно не улыбаться, глядя на него.

— А я, как назло, выспался.

Его пальцы под одеялом гладят ее живот, и бедро, нежно так… и с внутренней стороны, между ног. Он чуть пододвигает ее к себе, и обхватывает ее ноги своей, пододвигает тоже.

— Чего тебе не спалось? — говорит он. — Я храпел, да?

Она фыркает.

— Хуже! Ты всю ночь лез обниматься.

Он ржет.

— Прости.

Но никакого раскаянья.

— Я-то думала, у меня будет приличный муж, — говорит Оливия, — как у всех приличных принцесс. Мы будем спать на разных кроватях, в разных комнатах. А он, изредка, с кислой миной, весь такой в золоте и кружевах, будет приходить ко мне для исполнения супружеского долга. Быстро делать все, что там положено, и возвращаться к себе. А я спать себе спокойно.

Сигваль просовывает под нее руку, обнимает за попу и притягивает к себе.

— А я неприличный муж, — говорит, чуть прикрыв глаза, ухмыляясь. — Тебе не нравится?

— Надо подумать, — говорит она, заставляет его перевернуться на спину, сама оказываясь сверху. — Я еще не разобрала, тебя вечно где-то носит.

Он гладит ее спину, так вдумчиво и увлеченно.

— Сегодня я весь твой, моя принцесса. Можешь разглядеть меня со всех сторон.

— Весь мой? — удивляется она. — На весь день?

Неслыханная роскошь. Обычно он убегает по делам на рассвете.

Вместо ответа Сигваль лезет целоваться к ней.

— На весь день, — наконец, говорит он, поглаживая ее ногу своей. — Ну, ближе к вечеру у нас будет пир в честь победы, нам с тобой придется вылезти из постели и пойти, торжественно присоединиться к остальным. Но сидеть там долго не обязательно. Ну их к черту! Я сделал в Кероле все, что мог. Имею я право денек отдохнуть спокойно? Пусть Баргайр разбирается сам.

Оливия вздрагивает.

— Юн?

Что-то больно колет в сердце.

Сигваль вздыхает.

— Дагмер, — говорит он. — Старший Баргайр. Он взрослый мужик и сам почти герцог, у него большой опыт, он разберется тут без меня. И этому… долбоебу еще мозги вправит.

Сигваль все так же гладит Оливию по спине, но невозможно не почувствовать, как его руки напрягаются.

Дагмер — старший брат Юна, наследник, он пришел с войсками, ему почти сорок лет, серьезный, бородатый, огромный, как гора. Рядом с ним Сигваль выглядит почти ребенком. Дагмер действительно вполне в состоянии справиться. Один день — уж точно. Дома он почти полностью ведет все дела герцогства, отец уже стар…

Но… хочется знать другое.

Имеет ли она право спросить сейчас? Стоит ли…

Утренняя беспечность и без того рассыпалась от одного неосторожного слова. Стоит ли продолжать?

Она замирает. Словно прислушиваясь к Сигвалю, к себе… как быть?

— Лив, я не собираюсь менять свое решение, — тихо говорит Сигваль, он очень старается говорить ровно, не показывать своих чувств, но Оливия все равно понимает, как ему тяжело об этом. — Если Юн не выкинет что-нибудь еще, то он останется здесь… земля и титул. Он заслужил, и… одна глупость не может этого перечеркнуть.

Хмурится, напряженно сглатывает, пытаясь найти слова.

— Ты прощаешь его? — спрашивает Оливия. И сама понимает, что нет, не то.

А Сигваль напрягается уже отчетливо, едва сдерживая порыв снять Оливию с себя и… сбежать? Отойти в сторону?

— Прощение — это не совсем то, Лив, — глухо говорит он. — Я не готов забыть и сделать вид, что ничего не было. Я не готов видеть его рядом, и, уж тем более, рядом с тобой. Но я просто понимаю причины. Я знаю Юна достаточно давно, чтобы понимать. С раннего детства. Дело даже не в тебе… Хотя и в тебе тоже… Лив, в тебя невозможно не влюбиться, — он быстро целует ее в уголок губ, словно в подтверждение. — Все, что Юн говорил тебе, уверен, он говорил честно. Но дело не в этом. Он испугался ответственности.

- Ответственности?

— Да. Заняв место Леннарта, — говорит Сигваль, — он останется здесь один. Единственная и полноправная власть на этой земле. Да, он все еще будет подчиняться мне, но от Кероля до Таллева слишком далеко. Так что все решения — его личные. Не боятся ответственности только дураки, которые не понимают, что это такое. Либо те, кто давно к ней привык. Ну, либо те, кому похер на все, кроме личных целей. Юну не похер, но он привык оглядываться на меня. Кероль не тихая провинция, он получает власть не из рук престарелого отца. Удержаться здесь будет нелегко. У Юна хватает ума и воли для любых решений, но сложно переступить черту, когда никто не похлопает по плечу и не подтвердит, что он прав. Оставшись тут, он останется один, совсем и навсегда. Он потеряет меня, он потеряет тебя, прежнюю жизнь, вообще все. Да, он получит власть. Но ему страшно. Я прекрасно понимаю, каково это. И он ищет повод отказаться от этого.

Сигваль лежит на спине, глядя даже не на Оливию, а куда-то в потолок. Оливия положила голову ему на плечо, слушает… его голос отдается легкой вибрацией в теле.

— Конечно, если спросить об этом Юна, — говорит Сигваль, — он никогда не признается. Думаю, он даже сам себе не признается в этом. Но отказаться от титула только потому, что боится не справиться — это глупо. Отказаться во имя любви — красиво и благородно. И от тебя ему нужно было то самое подтверждение, что он прав. Да, все что он наговорил — это искренне. Но изначально дело даже не в тебе.

Сигваль поджимает губы, Оливия видит, как чуть дергается кадык.

Лежит молча…

Она осторожно гладит его ладошкой по плечу.

Потом Сигваль, поднимает голову, смотрит на нее. Долго смотрит, разглядывает. Ему тоже надо немного времени…

— Ладно, — говорит, наконец, словно переворачивая страницу. — Мы что-то отвлеклись.

И заваливает, переворачивает ее на спину, под себя. В его серых глазах вспыхивают горячие искорки.

— Или ты хотела сверху? — интересуется он.

Оливия фыркает.

— Ты же говорил, что у нас весь день? Мы все успеем.

* * *

Весь день с Сигвалем — это, конечно, немыслимо.

Они едва успевают закончить в первый раз, Оливия едва успевает упасть и расслабиться, как в дверь уже стучат.

Ждали они там, что ли? Слушали ее стоны, и как только все затихло — принялись рваться к ним.

— Ох, твою ж мать… — тяжело вздыхает Сигваль. — Я сейчас, Лив. Я быстро.

И быстро целует ее еще разок, вылезает из кровати. Потом подбирает на полу штаны, натягивает, идет к двери.

Разговаривает там с кем-то.

Потом возвращается.

Подбирает с пола рубашку.

— Я скоро вернусь, Лив, — говорит виновато. — Поспи немного без меня.

— Что-то случилось, да? — спрашивает она.

Его лицо уже успело стать жестким и суровым.

— Леннарт умер ночью… но это понятно было. Надо подойти. И еще, по мелочи… Я скоро вернусь. И заодно найду слуг, а то что они там, перепились все на радостях? Завтрак нам не несут. И ванну. Ты хочешь теплую ванну?

— Хочу, — говорит она. — Но тебя я хочу больше.

Он слабо улыбается.

Залезает к ней в кровать, обнимает и целует еще раз.

— Поспи тут немного, пока никто не пристает.

И убегает снова.

Кто бы сомневался.

Оливия потягивается, а потом сворачивается под одеялом клубком. Без Сигваля неожиданно одиноко.

И все же, после бессонной ночи — она засыпает.

Просыпается от звона корыта.

— Простите, ваше высочество… — перед ней смущенная и слегка испуганная женщина. — Его высочество велел принести ванну. Вам воды сейчас, или попозже наливать?

Спать ей сегодня точно не дадут.

— Неси сейчас, — говорит Оливия. — И в воду брось вербены и мяты, если найдется.

Снова залезает под одеяло с головой. Пока готовят, она может немного поваляться.

От воды поднимается легкий пар. И… боже мой! Как хорошо. Залезть и даже окунуться с головой. Ванна большая, Сигваль явно велел принести такую с расчетом на двоих. Хочется верить, что он скоро вернется, как и обещал. Или даже не скоро… так хорошо, что можно даже ни с кем не делить. Он прибежит, влезет, и с ним уже не расслабишься.

Оливия закрывает глаза.

Просто полежать, погреться и не думать ни о чем.

Завтрак она тоже велела принеси сразу. А то прибежит Сигваль — и тут завтрак, это его отвлечет, даст ей еще немного тихо понежиться в воде.

— Можно к тебе?

Сигваль.

Ох, она чуть не уснула тут снова.

Он садится на кровать, стаскивает сапоги. Лицо у него все еще серьезное и напряженное после всех его дел, но в глазах уже поблескивает азарт и предвкушение. Сейчас влезет…

Он разглядывает Оливию.

— Или не мешать? Лив? А то я сейчас влезу и… И все.

Он машет рукой, показывая, что все полетит к чертям. Так и есть.

— Вон там завтрак принесли, — говорит Оливия. — Не хочешь поесть, пока горячее?

Сигваль ржет, потирает руки.

— У меня хитрая жена, — говорит он.

Оливия соглашается. Есть у кого учиться.

Сигваль лезет в горшочки и мисочки на столе, довольно хмыкает. Оливия не видит, что там, но видит, что ему нравится. Он отхлебывает из кувшинчика… вино? Молоко. У него даже белые усы остаются. Потом берет миску с какой-то кашей, ложку, и забирается с миской на кровать, усаживается, скрестив ноги.

— Хорошо! — говорит страшно довольно. — Знаешь, а я вчера вообще ничего не ел, не до того было. Не успел.

Он такой смешной сейчас, и совсем мальчишка, не смотря ни на что. Так удивительно все это. И так хочется, чтобы это утро не кончалось, хочется, чтобы так было всегда. Легко. Вдвоем. Хочется, чтобы он был рядом, чтобы не нужно было ничего бояться, а просто жить…

— Что? — спрашивает он. — Лив, ты так смотришь на меня.

Она качает головой.

Как объяснить?

— Долго мы еще останемся здесь? А потом?

— Три дня, думаю. Потом нужно возвращаться, — говорит Сигваль. — За три дня мы тут все решим. Потом надо идти разбираться с Тифридом, иначе уже никак. Хватит. Альденбрук не Кероль, штурмом не взять. Но… Лив, давай не будем сейчас?

— Не будем, — соглашается она. Сейчас совсем не хочется о делах. Хочется обо всем забыть. И все же…

Оливия наблюдает, как он доедает всю кашу в миске, буквально выскребает последнее. Ставит миску на пол, поднимается на ноги, потягиваясь всем телом. Стаскивает рубашку.

— Ну все, — говорит он. — Я к тебе. Подлить немного теплой?

Попробуй, поспорь тут.

Он подливает. И умудряется влезть даже не напротив, а невероятным образом проскользнуть под Оливию, обняв ее, выплеснув воды больше, чем подлил только что. Под нее и прямо в нее, одним движением, легко и естественно. И, упираясь ногой в дальний край корыта, обхватив Оливия за талию, заставляя ее немного выгнуться, толкается в ней, так настойчиво. Аж перехватывает дух.

— Сигваль! Черт! Как ты это делаешь?!

И это, черт возьми, так приятно и смешно сразу.

— Опыт, — веско оговорит он, целует ее за ухом. — Ты… смотри, ноги вот так поставь… коленки… ага… и держись за края. А то я сейчас качну, и у нас последняя вода выльется.

Качнет он! Оливию слегка трясет от смеха. Невозможно.

— Тихо, — ухмыляется он. Целует ее шею, плечо. И обнимает так крепко и вдохновенно, что кроме блаженства не остается ничего больше. На мгновение она немного расслабляется, но попробуй, расслабься с ним. Он подается в ней глубже…

Одной рукой он держит ее, другой — держится за край корыта сам, иначе их качает, словно на волнах. Вся вода на полу… Но это скорее весело, слишком скользко.

Вот уж не думала, что когда-нибудь будет весело ржать, когда ее трахают. И воспринимать, думать об этом — вот так.

И ведь ей нравится.

— Подожди… — шепотом говорит Сигваль. — Сейчас…

Останавливается немного.

Оливия чувствует, как его правая рука проскальзывает между их телами, по ее спине, позвоночнику, чуть поглаживая, и между ее ягодиц, вглубь, и прямо внутрь нее… Оливия замирает, пытаясь понять…

— Что? Нет? Если не хочешь — скажи, — Сигваль трется о ее ухо носом, потом чуть прихватывает мочку губами, нежно, но так, что вздрагивает что-то в сердце. — Если не знаешь — просто расслабься, потом скажешь.

Она чувствует, как он ухмыляется, чувствует его колючий подбородок на своей шее.

Она не хочет? Не знает?

Прислушивается к себе.

Его член все еще в ней, глубоко, до упора. Его пальцы тоже в ней… сзади… он просовывает сначала один палец, потом второй… осторожно, медленно, но глубоко… чуть разводит их там. И просто огонь приливает к щекам, Оливия начинает дышать часто-часто… Такое странное чувство… она невольно стонет, но выходит скорее требовательно — «еще».

Второй, левой рукой, Сигваль гладит ее грудь.

Как он умудряется делать все это сразу, даже сложно представить.

Чуть покачивается в ней, разок толкается еще и подается назад. Замирает сердце. Потому что сейчас… И вместо пальцев в нее входит его член… сзади… горячий, даже в горячей воде. Медленно, с усилием, так, что Оливии приходится закусить губу, но она сама подается к нему… зажмуривается… это так странно, но в то же время…

Он заставляет ее развести ноги пошире, и левой рукой гладит ее между ног… и двигается в ней… даже в глазах темнеет. Это так мучительно и хорошо, и так странно… все больше… пока не накрывает ее окончательно.

Оливия приходит в себя, вцепившись зубами ему в руку… предплечье… волосатое. И, похоже, прокусила до крови. И… она кончила вот так, с членом в заднице, его рукой в зубах… щеки горят.

— Как ты? — чуть хрипло спрашивает Сигваль на ухо. — Мы повторим еще разок?

Ее буквально подбрасывает от такого предложения.

— Ты просто чудовище, Сиг! — выдыхает Оливия, когда, наконец, может выдохнуть.

— Да-а, — довольно говорит он, обнимая ее. — Ты еще не успела это осознать?

Ох…

Она выбирается из его рук. Из ванны. Ей нужно немного прийти в себя. Отдышаться. Все это слегка слишком для нее.

Или нет?

Сердце колотится.

— Там молоко, лепешки с сыром, — как ни в чем не бывало говорит он. — Какие-то пирожки, тушеная морковка с мясом. Ты же еще не завтракала?

Морковка с мясом…

Она заворачивается в простыню и идет к столу. Ноги слегка дрожат, после всего этого. Наливает себе молока.

А Сигваль находит мыло, мочалку и принимается мыться основательно. Ну, собственно, после вчерашнего боя он не только поесть, но и помыться не успел, у него до сих пор копоть в волосах и на шее…

— Спину тебе потереть? — спрашивает Оливия.

— Угу, — соглашается он.

Моется. Она поливает ему воды…

Потом они сидят, завтракают вместе.

Она разглядывает его… вот что…

— Что? — улыбаясь, спрашивает он. — Ты начала думать обо мне плохо?

— Нет, — говорит она. — Я начала думать, что плохо знаю тебя. Раньше я была слишком увлечена собой и своими переживаниями. Забавно наверно, что меня проняло именно сейчас.

— Рано или поздно это должно было случиться, — говорит Сигваль, отламывает кусок лепешки, жует. — Мы закончили выяснять между собой политические вопросы: земли, мести, покушений и всего такого, и начали личные, — он улыбается. — Отличный повод узнать друг друга лучше, просто как мужчина и женщина.

Это немного смущает.

— Мне иногда кажется, ты и так все знаешь обо мне. Видишь насквозь.

Он качает головой.

— Не все. Мне постоянно открывается что-то новое. И это ужасно интересно.

Если бы знал все, он бы не сомневался в ней. Не боялся бы, что она может от него отказаться… А она?

Если уж начали…

— Мне все не хватало духа спросить, — говорит Оливия, — а вот та птица у тебя на шее, ожог… еще осталось немного… это ведь женщина?

— Да, — Сигваль небрежно пожимает плечами, словно показывая: «что тут такого». — Женщина. Такие вот игры.

— Игры? Почему?

— Сложно сказать, — он смотрит на нее, легко трет шею, там, где птица еще осталась. — Просто нам обоим было интересно, как далеко можно зайти.

Оливия протягивает руку, касается его плеча, ожоги сходят долго…

— И как далеко?

Он пожимает плечами снова.

— Я потерял сознание, она испугалась.

Так, словно все это легко… игра, не более.

В пыточных подвалах люди сдаются быстрее.

— А шрамы у тебя на спине? Плеть? Это тоже?

— Да, — говорит он.

— Тебе это нравится? Такие игры? Может быть, ты ждешь этого и от меня?

Невольно сжимается внутренне. Она так не сможет. Лучше сказать это сразу. Она даже не Каролине… но…

Он… сначала тянется через стол, берет ее за руку. Почти собирается что-то сказать, даже воздуха набирает. Но не говорит. Встает.

Он подходит к ней. Сдвигает на столе все посуду в сторону. Потом просто поднимает Оливию и сажает перед собой на стол. Подходит вплотную, обнимая ее, прижимаясь к ней, глядя ей в глаза.

— Только любви, Лив, — говорит тихо, немного молчит. — Все эти игры — лишь попытка ухватиться за что-то, когда больше ничего не осталось. Почувствовать боль, поверить, что можешь еще хоть что-то чувствовать. Потому, что бывает, кажется — уже окончательно плевать на все. Кажется, что давно умер, и это все лишь… мираж. Сил нет. Незачем больше вставать утром и куда-то идти… Я пугаю тебя, да? — он неуверенно улыбается. — Та женщина, с огнем и плеткой, сама сбежала от меня. Сказала, со мной невозможно в такие игры играть. Я не вижу границ. Я готов подыграть и попробовать что угодно, без проблем. У меня достаточно личной дури, чтобы поддержать любую чужую дурь. Но на самом деле… — он облизывает губы, и словно приходится сделать усилие, чтобы сказать. — В моей жизни и так хватает всякого дерьма, насилия и боли, чтобы еще тащить это в постель. На самом деле мне больше всего нужны вот те самые тюленьи ласки. Она права, это так. И тихо обнимать кого-то ночью во сне. Чувствовать, что я кому-то нужен, просто как человек, сам по себе, не как принц, воин и человек способный решить все проблемы… просто так. И что кто-то любит меня… — его голос чуть срывается, едва заметно, но он быстро берет себя в руки. — И все.

Смотрит ей в глаза.

Откровенно. Безумно откровенно. Он сейчас абсолютно открыт перед ней.

И нет слов.

Оливия просто обнимает его, прижимается к нему.

— Ты мне очень нужен, — говорит тихо.

Чувствует, как он улыбается, хмыкает ей в ухо.

— Но если тебе, Лив, вдруг захочется в какие-нибудь игры сыграть… любые, то можешь делать со мной все, что угодно, — он тихо, между делом, разворачивает с нее простыню, пододвигает ближе к себе. — Я весь твой.

От него пахнет мылом и свежим хлебом. И молоком.

Оливия обхватывает его ногами.

Все, что угодно?

— М-мм, я подумаю, — говорит она на ухо, зарывается пальцами в его волосах. — Это так заманчиво… весь мой.