Глава 10

Мэл

Самолёт поднимается над облаками и берёт курс на Сочи. До Москвы я летела, то всхлипывая, то сжимая кулаки. Не знаю, как объясню Луке своё бегство. Я улетела всего на два месяца. Мне нужно время ещё раз хорошо всё обдумать. Смотрю на Егора. Он сидит ко мне необожжённой стороной лица. Из-за ожога, скуластый, с пылающим взглядом, ухоженной бородой и военной выправкой, Егор сначала кажется персонажем из сказки Братьев Гримм. Но, вглядевшись, понимаешь, что он когда-то был укротителем женских сердец.

В детстве я любила рассматривать фотографии Егора со службы и слушать его рассказы про войну. Сегодня у меня настроение разговорить старого друга и послушать о его делах любовных. Мы летим не бизнес-классом, как обычно с семьёй. Я сижу у окна, а за Егором храпит рыжий пузан.

– Егор, а когда тебе было восемнадцать, ты кого любил?

– Родину, калаш[4] и команду «вперёд», – улыбается он одной половиной рта.

– Егорушка, ну расскажи про свою первую любовь, – смотрю на него, склонив голову набок. – Мне кажется, был в твоей жизни человек, который тоже не хотел пускать тебя в армию.

– Да не то чтобы в армию… – Егор косится на меня. – Ох, хитры вы Горины с вашими подкатами. Вот ты сейчас вылитый Фрол Матвеевич, когда ему что-то позарез нужно.

– А мне позарез нужно! – цепляюсь за крепкую бицуху. – Твой опыт, но не в войне, а в любви.

– Да нет у меня опыта в этом деле, – вздыхает Егор. – Вот Господь учит нас прощать ближнего. А я не смог. Предательства не смог простить женщине. Сейчас, конечно, уже простил. А годков эдак сорок пять назад закрыл своё сердце. Как запечатал. Я в те годы мастером спорта по военно-спортивному многоборью был. Как раз в начале двухтысячных в Сочи на сборы прикатил. Молодой, влюбчивый, до девушек охочий. В первую же увольнительную пошли мы с парнями на танцы к пловчихам. Но глянулась мне не прокаченная красотка, каких там было пруд пруди, а худенькая девчуля с огромными карими глазами и пухлыми губами. Она оказалась из местных. Проходила практику медсестрой в лагере. Так мне понравилась, что куда-то вся решимость испарилась.

Девчуля тоже меня заприметила. Под длинной каштановой чёлкой глаза от меня прячет, краснеет, стесняется полной для её фигуры груди – неловко прикрывается руками. Но между нами будто уже связь. Девчонка одета вызывающе, а вроде как и не по ней этот наряд. Из динамиков несётся лай «Отчаянных мошенников», а мне малышка видится не в топике и шортах, а в платье, как на балах при Пушкине.

Только решился на танец её пригласить, а тут Серёга ко мне с двумя раскрасневшимися девицами подкатывает. От них спиртными парами – за версту. Спортсменки гуляют. Местное вино хмельное.

– Егор, это Кристина! Я ей тебя обещал!

– Серёга, я…

Но Кристина тут же повисает на моей шее. И так некстати ударяют первые аккорды медляка. Ловлю взгляд друга, он молитвенно руки складывает, жестом просит хотя бы один танец покачаться с Кристиной. Видимо, девицы в праздничном наборе только идут. А мы с Серёгой вроде как не разлей вода.

Танцую с Кристиной, а сам всё на кареглазку мою посматриваю. Её какой-то ухарь подхватил, и пальцы его уже ниже спины моей малышки сползли. Она руки его с бёдер убирает, но, что самое обидное, на меня уже не смотрит.

– Кто эта девушка? – отлепляю от груди Кристину.

– Какая? – снова льнёт ко мне партнёрша по танцу.

– Вон та, худенькая, в шортиках красных, – киваю в сторону желанной малышки.

– Это Соня, практикантка. При лагере нашем, в медкабинете, нам температуру по утрам замеряет, – Кристина встаёт на цыпочки и шепчет. – Пойдём к морю. Я такое место знаю.

– Ты о чём? – в тот вечер я туго соображал.

– О том! – Кристина прилипает к моему рту губами.

На доли секунды теряю Соню из виду, чтобы избавиться от объятий Кристины. Но этого времени хватило, чтобы моя принцесса исчезла с бала. Впервые в жизни захотелось хочется садануть женщине от души. Но нет такого пункта в моём жизненном уставе. Музыка орёт, духота, потные тела. Мечусь по залу, бегу к туалетам. Нет Сони. Как в воду канула. И парня, который с ней танцевал, нет.

Вернулся к Кристине, трясу её за плечи:

– Адрес, телефон, пароли, явки, говори всё что знаешь про Соню!

Она закрыла рот рукой, и я едва успел отскочить в сторону. Её тошнит струёй, и я, не в силах больше оставаться в этом адище, выбегаю на улицу. Не знаю почему, но побежал к морю. По вечерам все парочки стекаются туда. Сердце, помню, колотилось. Мне не понравился пацан, с которым ушла Соня. И дело тут не в ревности.

Тёплый южный вечер, стрёкот цикад, густая темнота вдали от булыжной мостовой навевает далеко не романтичные мысли. Слышу сдавленный женский крик. Перепрыгиваю через стриженные кусты и сбегаю по склону. Ноги скользят по гальке.

В свете луны моему взгляду предстала картина маслом. Парней уже трое. Один из них держит Соню, заткнув ей рот, а который танцевал с ней стягивает с худеньких девичьих бёдер шорты. Третий лапает Сонину грудь.

Налетаю на насильников и с ноги отправляю горе-танцора в море. Его подельник выхватил нож, но под моим захватом его запястье только жалобно хрустнуло. Ногой отшвырнул нож в море.

– Соня, назад! – отдаю приказ, рванув её за себя.

Третий парень, лишившись не без моей помощи пистолета, бросается наутёк. Разобрал оружие отработанными годами движениями и закинул подальше в море.

– Кому-то добавить? – поворачиваюсь к обалдевшим от моего наскока орлам.

– Это наша территория, – утирает разбитый рот танцор.

– Поздравляю, – усмехнулся я. – Разрешаю помочиться на волнорез. Пойдём, Соня.

– Уедешь, тёлка всё равно нашей будет, – скулит второй, прижимая руку к груди.

Делаю шаг в сторону парней, и они пятятся в море.

– Пойдём, – сжимаю в своей лапище маленькую Сонину ладонь.

Она уже успела застегнуть шорты, но всё ещё стучала зубами от страха. Пухлые губы тряслись, на лице – потёки косметики. От пушкинской героини не осталось и следа.

– Кто вы? – семенит Соня за мной, подворачивая ноги на острых камнях.

– Спокойно, Маша, я Дубровский, – подхватываю её на руки.

Она совсем по-детски потёрла кулаками глаза:

– Не поможет тут Дубровский. Мне Кирпич теперь точно прохода не даст.

– Нормальные тут у вас нравы, – присвистнул я. – То есть ты знаешь, что он бандит, и идёшь с ним ночью гулять? Может, я зря раскидал твоих приятелей? Прервал любовный ритуал.

– Поставь меня, – в голосе её слышались металлические нотки.

– Пожалуйста. – Мы уже вышли выхожу из темноты на булыжную мостовую. – Ты же на меня смотрела? Зачем с другим ушла?

– На зло! – отвела Соня взгляд.

– Во как! Кому? – Неужели есть ещё соперники?

– Тебе! – карие глаза так и жгут.

* * *

Егор

Как только Фрол про Сочи сказал, я понял – судьба. Мне этим летом трижды снилась Соня. Молюсь за неё, но сердце неожиданно потянулось к местам, где мы были так счастливы. Хотел уже с Анной туда в отпуск поехать, но боялся расстроить её своими переживаниями. Жена чувствует меня, как никто другой.

Синие глаза Мэл блестят, как в лихорадке. Для девчонки моя история натуральный фильм ужасов. Жизни она и правда не видела. Кладу голову на подголовник и закрываю глаза.

Наша первая ночь с Соней за давностью лет не канула в Лету. Я всё помню, как будто это было вчера. Целовался с другими девчонками и, к стыду своему, спал с ними без любви. Но Сонин поцелуй… Так страждущие пьют воду из целебного источника. Жадно, ненасытно, до дрожи во всём теле.

Обнял я первый раз Соню, поцеловал, а она мне ладонями в грудь упирается, но не отталкивает. Вскоре кольцо её рук смыкается на моей шее.

– Я даже не знаю, как тебя зовут, Дубровский! – шепчет Соня, переведя дыхание.

С трудом нахожу силы оторваться от сладких, как кагор, губ.

– Егор, – выдыхаю я.

Признаюсь себе, что ничуть не лучше тех парней. Желание сделать Соню своей, зацеловать до одури этой ночью кружит голову. – Где ты живёшь? Пойдём, провожу тебя.

– Сейчас в лагере. У меня даже комната своя, – хвастается Соня. – Пригласила бы тебя на чай, но у нас на территорию даже мышь не проползёт.

– Так это полевая мышь, а я летучая, – смеюсь довольно.

Я и не мечтал, вот так, сходу, попить чаю с желанной малышкой, проговорить с ней до утра. Поэтому глубоко внутри ликую. Правда кольнула тогда мысль, что вряд ли я стану для Сони первым мужчиной. Она будто прочитала её.

– Приставать не будешь? – Соня по-прежнему обнимала меня за шею, а я сжимал тонкую, ничем не прикрытую девичью талию.

– Что ты, кроха! Солдат ребёнка не обидит!

– Я не ребёнок, – так умильно, как Соня, губы никто не умел надувать. – Мне скоро двадцать один.

– Тогда буду, – честно признаюсь я. – Если ты этого захочешь.

– Дай слово, что не тронешь меня, и ты приглашён!

Повторяю, расставляя точки над «ё»:

– Только. Если. Захочешь. Ты.

– У меня никогда не было парня. Но лучше пусть это случится с тобой, чем с ними, – Соня краснеет и кивает в сторону моря. – Надоели, сил нет.

– Они больше не тронут тебя.

– Только пока ты здесь, – вздыхает Соня.

Эту правду знаю и я. Но что можно пообещать девушке, которую знаешь всего полчаса, а она уже не против лечь в твою постель? Стоп, а что она говорила про «не было парня»?

– Ты хочешь сказать, что ты… что ты никогда того этого? – армия мурашек пронимает до костей.

Соня стоит красная до самых кончиков ушей.

– Егор, прости, ерунду сказала! – встряхивает она каштановыми кудряхами. – От страха, наверное. Проводи меня до лагеря.

– Почему ерунду? Ты говоришь то, что думаешь. Мне нравится, – беру Соню за руку, и увлекаю по аллее в сторону освещённых корпусов.

Не помню, что ещё говорила в тот вечер Соня. С трудом разбирал её слова, вспоминая наш случайный поцелуй. Голову кружил аромат Сониных карамельных духов, её голос, смех, а от случайного соприкосновения плечами по телу шарахало почище тока. Сам шёл, точно воды в рот набрал.

У охранной будки, свежевыкрашенной голубой краской, Соня вернула меня в действительность короткой фразой:

– Пока, Егор! Спасибо, что проводил.

– Как пока? А чай? – спохватился я.

– Кузьмич тебя не пустит, – пожимает Соня плечами. – Как сюда пробираются летучие мыши к другим, я не знаю. Увидимся на пляже или… не знаю, земля круглая.

– Я тебе дам земля круглая, – смеюсь и подмигиваю Соне. – Ты окошко, главное, не закрывай.

– Да не пройдёшь ты… – Соня встаёт на цыпочки и целует меня. – До завтра!

Пока я ладонью остужал горящую щёку, Соня впорхнула в будку охранника и, миновав турникет побежала наискосок через асфальтированную площадку к трёхэтажному белому корпусу. Я пошёл вдоль высокого бетонного забора, посматривая на растущие вдоль него вековые деревья и припаркованные на ночь машины. В казарму я мог вернуться под утро. Прошло всего каких-то две-три минуты, а я уже заскучал по Соне. Грузовик, дерево, забор – схема сложилась автоматически. Уже через минуту я крался по территории лагеря к заветному дому. На другом конце залаяла собака. После отбоя все окна смотрелись чёрными бойницами. Лишь в двух на первом этаже горел свет. Окно с решёткой не иначе как комната охраны, а вот зелёные лианы и листья на занавесках, похоже, приведут меня куда надо. В подтверждение окно распахнулось настежь.

Подкрасться к нему и разведать обстановку у меня не получилось. Собачий лай и топот неотвратимо приближались. Ничего не оставалось, как с разбегу, оттолкнувшись ногой от клумбы, влететь кубарем в комнату.

– И снова здравствуйте, – как ни в чём не бывало расшаркиваюсь я перед обалдевшей Соней.

– Здрас-сте, – отступает она. – Я верила, что ты придёшь, но что так скоро и громко…

Собаки заходятся лаем под окном, а в коридоре слышатся шаркающие шаги.

– Твоя очередь спасать меня, – ныряю под кровать.

Соня бросается к окну, закрывает его, и хватает тюбик со стола. Мне не очень видно, что она делает – стук в дверь заставляет вжаться в стену и замереть. Скрип петель двери и недовольный женский голос сменяется смехом:

– Вот ты лягуха, Соня! Я аж испугалась.

– Да это маска для лица. Вы за чаем?

– Нет, собаки примчались к дому, думала, это к тебе кавалер решил заглянуть.

– Что ты, тётя Шура, сюда генофонд российского спорта съехался, на меня и не посмотрит никто.

– Да уж, – вздыхает неведомая тётя Шура. – Глаз да глаз за ними теперь! Пойду погляжу на втором этаже. Собаки просто так брехать не станут.

Снова скрип двери, и скрежет ключа в замке. Выбираюсь из-под кровати. Соня как ни в чём не бывало перед овальным треснувшим зеркалом на стене стирает ватным диском зелёную краску с лица.

– С такой соображалкой и выдержкой тебе бы в разведке служить, – обнимаю её за плечи. Малышка напряжена и отводит глаза. Шепчу ей на ухо: – Я уже соскучился по тебе. Представляешь?

– Ты чай с вареньем будешь? – Сонин голос дрожит.

– С тобой, – разворачиваю Соню к себе лицом и впиваюсь в её губы поцелуем.

Прижимаю к стене, рукой нашариваю выключатель, и комната погружается в полумрак. На улице стихает собачий лай. Стук моего сердца опережает тиканье будильника.

– Да пусти ты, – отталкивает меня Соня.

Неохотно отпускаю. Со мной творится невероятное. Для меня в мире существует теперь только одна девчонка. Она притягивает меня как магнит. Хочу всё время касаться Сони, вдыхать аромат её юного тела, слышать бархатистые нотки её голоса.

– Я не такая! – Соня поправляет букет ромашек в трёхлитровой банке на столе.

Молчу. Прислоняюсь к стене и слежу как голодный тигр за каждым движением Сони.

– Не знаю, что на меня нашло, – она наклоняется к тумбочке и достаёт чашки. Включает чайник. Перекладывает варенье из банки в вазочку. Света уличного фонаря явно недостаточно для чаепития, но Соня не замечает этого. – Так разве бывает? Только увидела тебя и саму себя забыла. Глупо, да?

Молчу как в рот воды набрал. Щелчок вскипевшего чайника выводит меня из столбняка.

– Нет, не глупо, – вздыхаю я и отрываюсь от стены. – А у тебя кофе есть?

Глаза привыкают к темноте. По-хозяйски оглядываю комнату. Всего несколько деталей превратили её в уютное гнёздышко: занавески с лианами, плюшевый мишка на флисовом голубом покрывале, букет ромашек.

– Только чай, – разводит руками Соня. – Но, если хочешь, я одолжу у тёти Шуры.

– Боюсь, тётю Шуру озадачит твоя просьба. Спалишь всю контору. Наливай чай. – Тру кулаками глаза. Встал сегодня в шесть утра, две тренировки оттарабанил, и усталость берёт своё. Хочу вытянуться на кровати, и чтобы Соня обняла меня, как своего игрушечного медвежонка.

– Ой, у меня же свечи есть! Купила днём на рынке, – Соня переходит на шёпот, насыпая заварку в чайник со сколотым носиком. – Будем чаёвничать, как в средние века.

– Сама варенье делала? – густо намазываю булку. Откусываю. – Абрикосовое! Обожаю.

– Сама, – Соня, достав из сумки свечи, растерянно озирается. – Куда бы их воткнуть?

– Стаканы есть?

– Есть.

– Тащи! – беру у Сони свечи. Их запах напоминает мне мой дом в Луге. Мама любит сумерничать и раскладывать пасьянсы при свете пламени, трепещущего на кончике фитиля. – Спички есть у тебя?

– Ой, точно… Ещё же спички нужны. Были вроде. А у тебя разве нет? – Соня выдвигает скрипучий ящик.

– Не курю.

– Нашла! Зажги, пожалуйста, – протягивает мне коробок.

Наши пальцы соприкасаются. Поднимаю взгляд. Мне хочется, чтобы вот так каждый вечер Соня поила меня чаем. Чиркаю спичкой и обдаю пламенем основание свечи. Ставлю в стакан и зажигаю фитиль. Странные дела творятся со мной сегодня. Мне осталось учиться год, а потом служба, где Родина-мать прикажет. Для офицера женитьба после окончания учёбы обычное дело. Снова смотрю на Соню. Совсем уже другими глазами.

– Как красиво, – шепчет она, завороженно глядя на пляшущие на стене тени.

Не могу удержаться и усаживаю Соню к себе на колено. Она кладёт одну руку мне на плечо, а другой наливает в кружку чай.

– Ты покрепче любишь? – она большим пальцем водит по моей шее, мягко нажимая на позвонки.

– Да, – закрываю глаза от удовольствия, – можно ещё посильнее.

– Я вообще-то про чай, – смеётся Соня. – Но, если хочешь, сделаю тебе массаж.

– Сорян[5], – утыкаюсь в неё носом. – Просто у тебя волшебные ручки. Я прямо поплыл.

– Так хочешь или нет? – Соня проводит по позвоночнику костяшками двух пальцев.

– Фея, – выгибаюсь я.

– Раздевайся и ложись! – встаёт она с моего колена. – Я парням, правда, не делала массаж, но пловчихи покрепче некоторых мужиков будут.

Меня дважды просить не нужно. Отхлёбываю обжигающе горячий чай и стягиваю с себя футболку. Вскакиваю со стула и хватаюсь за пряжку ремня.

– Брюки можешь оставить, – склоняет Соня голову набок и цокает языком. – Фигура обалдеть.

От похвалы кровь приливает к щекам. Встаю в атлетическую стойку, поигрываю грудными мышцами и бицухами.

– Ложись, Аполлон, – Соня смущённо тыкает меня кулаком в живот и потирает руку. – У тебя камни там, что ли?

– Так точно, – скинув кроссовки, вытягиваюсь поверх мягкого пледа. Металлическая сетка кровати предательски скрипит под матрасом. С такой сигнализацией не пошалишь. Живо тётя Шура нарисуется. Гоню похотливые мыслишки. Хорошо, что лежу на животе.

Соня садится сверху и выдавливает мне на спину холодную жижу. Вздрагиваю от неожиданности, но тут же ловкие ладони разносят маслянистую субстанцию от поясницы до плеч. Я словно эластичное тесто в руках опытного кулинара. Мурашки рассыпаются по телу, с трудом сдерживаюсь, чтобы не застонать от удовольствия.

– Сонечка, ты богиня, – бормочу я и крепну в желании произнести роковые для любого мужчины слова.

– Да ладно тебе, – мурлычет на мне Соня. – Расслабься и получай удовольствие.

Подавляю смешок. Слышал как-то в автобусе, одна девчонка так советовала вести себя подружке, если её кто-то решит взять силой. Но моя малышка и так натерпелась сегодня. Промолчу.

Через час я превратился в Сониного плюшевого медвежонка. Готов поселиться в её постели навсегда.

– Приспусти брюки, – Соня слезает с меня и встаёт с кровати.

Поворачиваюсь на спину и с моих губ срывается:

– Выходи за меня замуж.

– Хорошо, – Соня отвечает сразу, будто я пригласил её в кино.

– В субботу загсы работают? – сажусь на постели, любуясь точёной фигурой Сони. Сердце сокрушительно бьёт по рёбрам.

– Не была там, не знаю… – Соня прижимает руки к груди. – Егор, ты серьёзно?

– Более чем, – встаю на колени и утыкаюсь лицом в Сонины красные шорты. – Всё. Приплыл. Сдаюсь.

– Поцелуй меня.

– Что? – поднимаю взгляд на Соню.

– Обычно после согласия девушки, жених целует её, – лепечет она и прижимает руки к щекам. – Небеса, что я несу.

Встаю и прижимаю мою малышку к груди.

– Я люблю тебя, Соня. С первого взгляда люблю. Ты моя. Навсегда.

Наклоняюсь к приоткрытым губам Сони. Она замерла и даже не дышит. Дрожит вся. Целую мою девочку. Жарко, горячо. Сам дрожу. Подхватываю её на руки и укладываю на кровать. Ложусь сверху, удерживая вес на локтях.

– Егор, не надо, пожалуйста. Не сегодня.

– Не трону тебя, кроха. Мы просто поцелуемся с тобой. Как жених и невеста.

* * *

На следующий день, после загса мы пошли знакомиться с мамой невесты. Соня не очень этого хотела, но я настоял. Ухоженные розовые кусты, сияющая новая иномарка под навесом, увитым виноградной лозой, тропинки из плиток известняка вокруг одноэтажного белоснежного домика за невысоким зелёным частоколом. Если бы не чёрный джип с двумя бородатыми архаровцами возле него, вполне миролюбивый пейзаж для письма с натуры. В начале двухтысячных так жил далеко не каждый. Моя мать, овдовев, едва сводила концы с концами, на плаву её держали куры, козы и вера в пророчество карт – однажды всё будет хорошо.

Одной рукой я обнимал Соню за талию, во второй сжимал букет из девяти длинных роз для будущей тёщи. Исколол всю ладонь. Но счастье переполняло меня, и эта боль казалась ничтожной. На крыльцо вышла полная женщина в белом декольтированном платье в красный горох и тапках с меховыми помпонами. Её каштановые волосы рассыпались по плечам, а на голове алела повязка. Следом за ней появился тучный темноволосый мужчина лет пятидесяти. Белая рубашка и ладные брюки скрашивали недостатки его фигуры. В расстёгнутом вороте виднелись густая чёрная поросль и толстая золотая цепь. На запястье поблёскивал браслет часов. Пара недовольно уставилась на нас.

Соня схватила меня под руку, и замедлила шаг.

– Ничего не бойся, – подбодрил я невесту, разглядывая мужчину.

Соня мне сказала, что отца у неё нет, и они живут с мамой вдвоём. Если это любовник матери, то почему он смотрит на меня с такой неприязнью. Мы подошли к ступеням крыльца, и я всеми фибрами души ощутил, что мне в этом доме не рады.

– Мама, познакомься, – еле слышно залепетала Соня, – это Егор. Мы подали заявление в загс.

Мужчина, разглядывая меня как бракованного щенка, взялся двумя пальцами за ремень, оттопырив мизинцы и повернулся к Сониной маме:

– Похоже, Роза Сергеевна, вы не всё знаете о Сонечке, – мужчина посмотрел на мою невесту и насмешливо добавил: – Надеюсь, все пункты уговора в силе?

– Аслан Багратович, это какое-то недоразумение, – засюсюкала Роза Сергеевна. Взгляд её чёрных глаз прожаривал то дочь, то меня. – Соня, иди в дом! Живо!

Я заслонил Соню собой.

– Вы не смеете распоряжаться жизнью дочери.

Роза Сергеевна упёрла кулаки в свои крутые бока:

– Соня!

– Я не поспешил с авансом? – Аслан Багратович кивнул в сторону машины под навесом.

– Нет, будьте покойны! – Роза Сергеевна спустилась с крыльца и, взяв Соню за руку, выволокла из-за моей спины.

– Оставьте её! – кровь прилила к моим щекам, и я потянул Соню к себе.

– Пойдёмте потолкуем, молодой человек, – улыбнулся Аслан Багратович, блеснув золотыми коронками. – А женщины между собой пока разберутся. Здесь какое-то недоразумение.

– Пойдёмте! – буркнул я и сунул Розе Сергеевне букет: – Это вам.

– Ой, – вскрикнула она, уколов руку, и отшвырнула цветы в сторону.

По Сониному лицу побежали слёзы.

– Я с тобой, – рванулась она ко мне.

– Соня, я поговорю и приду. Ничего не бойся.

– После вас, – Аслан Багратович пропустил меня вперёд, и я пошёл к калитке. На улице улыбка исчезла с лица моего соперника, а за его спиной встали два бородача. Я слышал, как они вышли джипа, когда их хозяин только появился на крыльце.

– Ты чьих будешь? – Аслан Багратович был ниже меня на голову, но малый рост не мешал ему смотреть на меня как на вошь. Он потирал руки, демонстрируя золотые перстни на волосатых пальцах.

– Я свой, под Богом хожу, – краем глаза я наблюдал за домом. Отголоски ссоры доносились из-за закрытого окна, но слов я не мог разобрать.

– Борзый. Это плохо, – покачал головой Аслан Багратович. – Для тебя плохо. Спал с Соней?

– Не ваше дело! – я отступил к калитке, соизмеряя расстояние для предстоящей драки. Не сомневался, что меня захотят поучить уму разуму.

– Жаль, что наш разговор закончился, так и не начавшись.

Мой соперник чуть кивнул и шагнул за спины охраны. Я, увернувшись от удара кулаком в голову, пробил печень одному из телохранителей. Предполагаю, что второй оглушил меня битой.

Очнулся я в больнице. Как потом выяснил, меня нашёл местный спасатель. По его словам, я выбрался на берег и рухнул у кромки воды. Алкоголя в моих жилах оказалось больше, чем крови, и мне грозили крупные неприятности в институте. Спасло только честное имя и то, что все знали – спиртного я ни капли в рот не беру. Пришёл в больницу следователь и загрустил, услышав имя моего соперника.

Неделю я провёл в больнице и в первый же день после выписки пришёл к Сониному дому. Роза Сергеевна обрезала кусты и, заметив меня, нарочито повернулась спиной.

– Соня дома? – крикнул я, навалившись грудью на забор.

– Кто тебе эта Соня, чтобы я отвечала? – огрызнулась Роза Сергеевна не оборачиваясь. Её пышный зад, обтянутый леопардовыми лосинами, колыхался среди листвы и розовых бутонов.

– Невеста моя.

Щёлканье ножниц прекратилось, и «избушка» наконец повернулась ко мне передом, к морю задом.

– Не смеши мои шлёпанцы, – на ярко-красных губах Розы Сергеевны играла надменная улыбка. – Соня уже и думать забыла о тебе.

– Хочу услышать это от неё.

– А ещё чего?

– Для начала этого достаточно.

– Нет Сони дома. Она с будущим мужем на званном ужине у мэра города. А ты гуляй отсюда! Такой шлимазл[6], Соне нужен, как зайцу триппер.

Наверное, в мире есть хорошие тёщи, и их много. Мне же, думал я, уготована судьба зятя, не потешающегося над анекдотами про мать жены. Я попробовал призвать на помощь чувство юмора.

– Напротив, Роза Сергеевна! Один одесский анекдот как раз повествует таки о приличной еврейской женщине. У неё три отличительных признака: гениальные дети, лишний вес и муж, который всё это терпит.

– Егор, если не ошибаюсь? – Роза Сергеевна, переваливаясь как утка, подошла к забору.

Я кивнул. Такого отборного, художественно слепленного, мата я в жизни не слышал. Выдав тираду, Роза Сергеевна поправила леопардовый обруч на голове и вернулась в кусты. У меня было ощущение, что на меня вылили ведро дерьма с цементом. На негнущихся ногах я пошёл вдоль забора. Так меня ещё никто не оскорблял. Я вернулся в лагерь. Наведался в лазарет и договорился с врачом про больничный лист. Разузнал в стане пловчих, что молоденькую практикантку не видели уже неделю, и устроил засаду в кустах акации возле Сониного дома. Когда стемнело, я перемахнул через забор и обошёл дом. На одном из окон заметил решётку. Свежая краска и остатки осыпавшейся штукатурки нашептали мне, что комната превратилась в тюрьму совсем недавно. Обнаружив в торце дома веранду, я неслышно вошёл внутрь. Выглянул в коридор и пошёл на голос. Роза Сергеевна, напевая старый шлягер про паромщика[7], намывала на кухне в большом тазу хрустальные подвески от люстры. Я поборол искушение вырубить поганую бабу и проник в Сонину комнату. При виде голубого пледа и плюшевого медвежонка на глаза навернулись слёзы. Последний раз я плакал в десять лет на похоронах отца. Но слезами горю не помочь. Надо придумать, где спрятать Соню от алчной мамаши и перезрелого жениха, пока не кончатся мои сборы? Деньги на билеты до Питера я найду. А там отправлю Соню к своей маме. Годик как-нибудь перебьёмся.

Я подошёл к старинному трюмо и взял флакон духов. Вдохнул аромат и зажмурился от удовольствия. Те самые. Карамельные. Поцеловал Сонину фотографию в гипсовой рамке с ангелочками. Погладил её стройную фигурку в купальнике. Умилился обезьянке в Сониных руках. На книжной полке замерли стопками сборники стихов поэтов Серебряного века, Булгаков, Достоевский и Толстой. Я тихонько открыл окно и подёргал решётку – сделано на совесть. Нужно искать ключи.

Выскользнул в коридор. Замер за шкафом, когда Роза Сергеевна проковыляла в гостиную, звеня хрусталём в эмалированном тазу. Выглянул и чуть не присвистнул, увидев, как ловко эта толстуха забралась на стремянку. После недолгих поисков я обнаружил три одинаковых связки ключей возле электросчётчика в коридоре. Одну позаимствовал и забрался по лестнице на чердак. Расположился возле окна, над самым крыльцом, накинул на плечи старую пыльную штору для маскировки и затих.

В одиннадцать вечера возле калитки притормозил знакомый джип. Из машины вышел Аслан Багратович и следом за ним Соня в длинном розовом платье и такого же цвета перчатках по локоть. На крыльце тут же нарисовалась Роза Сергеевна.

– Ой, ну вы прямо как часы! Такая пунктуальность и порядочность редкость в наше время, – заквохтала она. – Я вот даже не переживаю теперь, зная, что дочка в надёжных руках.

Аслан Багратович подтолкнул Соню к калитке, и моя малышка с опущенной головой вошла во двор. У меня сердце сжалось. Что же нужно было сделать, чтобы Соня согласилась плясать под дудку матери. А этот боров? Неужели у него хватит совести взять в жёны невинную девочку? Она же ему в дочери годится.

– Иди в комнату, Сонечка! – медоточила Роза Сергеевна. – Ой, куда-то я ключи одни задевала. Я, Аслан Багратович, последнюю неделю сама не своя.

Щелчок замка дал понять, что мою птичку закрыли в клетке. Снова хлопнула уличная дверь.

– Этот парень приходил сегодня, – зашептала Роза Сергеевна на крыльце. – Я выдала ему по первое число. Но, боюсь, он снова может прийти.

– Я оставлю своих ребят на улице. Через неделю будет готов дом, и я заберу Соню. Мой врач осмотрел её сегодня. Плева не тронута. Так что оговорённую сумму получите. Только глядите в оба.

– Сохраню в лучшем виде.

Роза Сергеевна пошла провожать дорогого гостя к калитке, а я скатился кубарем с чердака и перебрав несколько ключей, вошёл к Соне.

Схватил Соню в объятья, покрывая поцелуями её лицо и шею. Не мог надышаться любимой девочкой. Говорил, как безумный.

– Кроха моя, ничего не бойся, родная! Мы сбежим. Я отправлю тебя к маме. Под Питер. Она добрая. Через год закончу учёбу. Заживём!

– Егор, нет! – Соня упёрлась ладонями в мою грудь, и слёзы покатились по её осунувшимся щекам. – Я не могу так поступить. Моя мать должна денег этому человеку. Он убьёт её.

– Малышка, что ты говоришь? – встряхнул я Соню за плечи. – Ты сама себя слышишь?

– Егор, пожалуйста, – Соня приложила руку к груди. В свете ночника блеснула золотая змейка с рубиновым глазком, обвивающая её руку. – Мой отец был каталой. Проиграл дом. Хотел сбежать. Но его убили год назад. Матери дали отсрочку, но она не нашла денег. Тогда Аслан Багратович предложил эту сделку.

– И ты согласилась? – я в растерянности сел на кровать. – Согласилась себя продать?

– Мою мать убьют, – всхлипнула Соня и опустилась передо мной на колени. – Я столько всего не знала. Егор, Егорушка, прости меня.

– Доню, открой! – Роза Сергеевна задёргала ручку двери. – С кем ты разговариваешь?

– Я молюсь Богу, – нашлась Соня, прижимаясь к моим коленям.

– Как ты сама закрылась? Отдай мне ключи!

– Мама, я не сбегу! Дала ведь слово.

– Сонечка, детка! – засюсюкала Роза Сергеевна. – Маме так будет спокойнее. Хочу точно знать, что ты не сделаешь цац ногой. Ты же знаешь, у меня сердце. Год как на вулкане живу.

– Мама, я ещё даже не умылась. Дай мне полчаса.

– Хорошо, доню.

Я не услышал шагов. Мать не поверила в молитвы дочери. Я тонул в Сониных влажных глазах, не в силах осознать услышанное. Наконец, заскрипели половицы, и мы с облегчением вздохнули.

– Поцелуй меня, – прошептала она.

Я посмотрел на её губы. Скоро их будет целовать другой. В мои вены словно ввели яд. Мне хотелось умереть, не сходя с этого места. Я знал эту девочку всего один день. Она забрала мою душу.

– Не отдам тебя никому, – я спустил лямки платья с Сониных плеч.

Она поднялась и расстегнула молнию сбоку на платье. Шурша, оно упало к её ногам. Юное тело Сони обтягивала чёрная комбинация. Такое бельё я видел на девушках только в мужских журналах. Аслан Багратович знает толк в подарках – и женщину побаловал, и себя не забыл. Мне захотелось сорвать с Сони развратное бельё и разорвать его, сжечь. Подавив гнев, я поднялся и дрожащими руками раздел её. Тяжело сглотнул.

– Я люблю тебя, – прошептал, дурея от прикосновений.

Соня встала ногами на кровать и поманила меня к себе. Стянув футболку, я забрался к Соне. В отличии от лагерной постели, матрас не скрипел. Моя смелая девочка решилась на побег. Оставим на голубом покрывале алчной мамаше и Аслану Багратовичу предмет их торга.

– Хочу, чтобы ты целовал меня… Пожалуйста… – Соня прижалась ко мне всем телом.

Я прильнул к её губам и повалил на постель. Целовался, как в забытьи. Девичий живот вздрогнул, когда я проложил по нему дорожку из поцелуев, спускаясь ниже. Я пил нектар с нежного бутона, задыхаясь от чувств. Пот каплями потёк по спине, когда Соня застонала. Я навис над ней на локтях, любуясь её прекрасным лицом. Быстрым движением я расстегнул ремень и молнию. Ткнулся в Соню горячей плотью, чтобы соединиться с ней впервые и навсегда.

– Только не порви, – прошептала Соня, открывая глаза, и прикрылась ладошкой. – Давай теперь я тебя поцелую.

На меня будто ушат холодной воды вылили.

– Ты хочешь, чтобы мы это сделали после свадьбы? – в сердце тлела хрупкая надежда.

– Я не предам маму. Прости, – обвила Соня мою шею руками.

– Значит ты предашь меня! – я разорвал кольцо объятий и встал на колени между её ног.

– Побудь со мной эту ночь. Всего одну. Пожалуйста. – Две слезы выкатились из потемневших глаз. – Никогда и ни с кем я не буду так счастлива, как с тобой.

Я вскочил с постели, застегнул брюки, натянул футболку и прошёлся по комнате.

– Собирай вещи! – процедил сквозь зубы. – Ты не останешься здесь. Любовь не продаётся.

Соня села на постели и отрешённо посмотрела на зашторенное окно. Обнажённая, заплаканная, в одних длинных розовых перчатках Соня выглядела нелепо.

– Любовь не продаётся, продаётся мясо, – она сняла с себя браслет, блеснувший красным глазком, и следом перчатки. Её запястье было обёрнуто плёнкой. – Я – мясо, Егор. На мне теперь даже стоит клеймо хозяина.

Я подошёл ближе, и Соня приподняла край плёнки. На опухшей красной коже темнели две буквы и решётка.

– Это означает, что я отдана за долги.

– Что за бред? Мы не в средние века живём! Как ты позволила с собой сделать такое? – Я готов был пойти и придушить Сонину мамашу.

– А меня не спрашивали, – отвела Соня взгляд, закрывая тавро плёнкой. – Люди Аслана привезли меня к нему домой. Он отгрохал новую роскошную виллу на берегу. Доктор посмотрел меня прямо в его кабинете, на столе. После этого я подписала брачный контракт и мне сделали татуировку.

– Идём в милицию!

– И что? – Соня встала, нисколько не стесняясь своей наготы, и стянула дешёвый ситцевый халат с крючка. Подпоясалась и повернулась ко мне. – Ты студент. Чем сможешь помочь нам с мамой? Нас убьют и выкинут в море. Так же, как моего отца.

Я сел на стул и закрыл лицо руками. В ушах звенело, и меня колотил озноб. Я мог спасти Соню, но не её маму. Разговор зашёл в тупик. Я собрался с мыслями и поманил Соню. Она подошла сзади и опустила руки мне на плечи. Я вспомнил, как однажды уже купился на массаж и буркнул:

– Не надо, просто послушай меня.

Соня прислонилась к трюмо, сложив руки на животе. В груди стоял ком, слова давались мне с трудом:

– Твоей маме я помочь не могу. Ты права. Но она не та женщина, которой нужна моя помощь. Для таких, как Роза Сергеевна, нет ничего святого. Она соскочит, даже если чёрт её на кукан насадит. А мы с тобой справимся с любой бедой. Будет сложно первое время. Сегодня у меня ничего нет. Только друзья. Они помогут добраться до Питера. Через год я получу офицерское звание. У тебя будет всё самое лучшее. Обещаю. Идёшь со мной?

– Нет, – покачала головой Соня. – Мы словно говорим на разных языках.

– Тогда прощай!

Я вытащил из кармана связку ключей, открыл дверь, и не скрываясь прошёл по коридору.

– Снова ты? – заголосила Роза Сергеевна, выйдя из кухни.

Я оттолкнул её и выбежал на улицу.

Меня сняли со сборов на следующий день без объяснений и отправили домой. Я потерял веру в любовь, питал отвращение к женщинам, считая их продажными.

Соню встретил спустя год в Питере, в Эрмитаже. Она приехала с мужем по его делам в Северную столицу и в сопровождении охраны гуляла по городу. Я после выпускного собирался отчалить к месту службы и напоследок решил обойти любимые места. Мы встретились в рыцарском зале, и у меня ум за разум зашёл. Соня умудрилась сунуть мне в руку бумажку с адресом. Ночью я пробрался в её номер, и мы с Соней переспали, пока её муж был на банкете. Но это уже совсем другая история.

* * *

– Почему ты её снова отпустил, если так любил? – раскрасневшаяся Меланья сидит, сжав кулаки.

– Не смог простить, – тру кулаками глаза. Точно из прошлого вернулся. Оказывается, мы уже приземлились. – Прости, много лишнего для твоих ушей наболтал.

Мэл качает головой.

– Тебе сложно вернуться в этот город?

– Не знаю.

Из динамиков доносится скрип и весёлый голос стюардессы весело щебечет:

– Уважаемые пассажиры! Наш самолёт совершил посадку в аэропорту города Сочи. Температура за бортом тридцать градусов Цельсия, время двадцать часов пятнадцать минут…