Глава 19

В день похорон надеваю черное платье, отвожу Соньку на занятия и еду на кладбище. Смолянскую хоронят там же, где погребен пустой гроб Камиля.

Многие в растерянности: внезапная смерть нестарой женщины выбивает из колеи. На входе покупаю две красные розы и присоединяюсь к процессии.

Траурно и тяжко играет оркестр.

От одной музыки на сердце тяжело. Мы ждем катафалк, затем я иду за гробом вместе со всеми. В изголовье плачущие родные: взрослые дочь и сын, муж, даже старенький отец Смолянской. Чуть дальше – многочисленные коллеги, знакомые, соседи, благодарные пациенты.

Поразительно, как много людей нас окружают за жизнь.

Но не за всеми потом пойдет столько народа. Процессия растягивается до ворот и дальше.

Удобно ли будет подойти после погребения к родным?

Хотя бы поговорить о ее последних днях. Вряд ли они смогут помочь. Но Смолянская точно говорила про документы о биомаме Сони… Я должна была получить их на встрече. Где они теперь?

Стою в стороне. На меня не обращают внимания. Здесь много знакомых, я просто теряюсь среди них. К гробу подхожу одна из последних. Крышка сдвинута, Татьяна Георгиевна лежит, словно спящая, бледная и печальная.

Кладу две розы на грудь и отхожу быстрым шагом. Внезапно становится плохо.

Это она, без сомнения.

Она погибла.

На самом деле.

Осознание опускается сверху, как плотная шторка, отрезающая надежду. Раньше было детская уверенность, что все не по-настоящему.

Теперь я убедилась, что она умерла.

– Вам плохо?

Оборачиваюсь.

Я стою, цепляясь за черный кованый забор. Позади женщина в черном.

– Если хотите, здесь можно присесть, – меня отводят под навес, где сидят несколько пожилых женщин, здесь можно отдохнуть и попить.

– Кто вы ей будете?

Оборачиваюсь: позади пожилая женщина, грузно осевшая на стуле. На лице особой печали нет – наверное, коллеги.

– Пациентка, – почему-то добавляю. – И подруга.

– Такая потеря, – вздыхает она. – Татьяна была врачом от бога. Огромная утрата для здравоохранения. Надеюсь, следствие разберется…

– Следствие? – хмурюсь я.

– Говорят, на месте аварии была машина. Но покинула место ДТП. Нашей Тане не помогли…

В разговор включается другая женщина. Обсуждают они работу Смолянской, и кто теперь возглавит клинику – оба владельца погибли. И оба – от несчастного случая.

Делаю глоток воды, чтобы успокоиться.

Ее убили.

Я точно уверена, чувствую кожей. У меня ни одного доказательства, но такое глубокое ощущение, что я бы прямо сейчас направилась в полицию. Только нет улик.

– Вы совсем бледная… Позвать врача?

Качаю головой, ноги отнимаются от слабости и страха, на спине холодные мурашки.

– Спасибо, нет.

Меня оставляют в покое.

Ее убили. Точно так же, как и Титова. За то, что совала нос не в свое дело. А перед смертью она обнаружила что-то и хотела рассказать. Жаль, что меня здесь не было и я не знаю, какие шаги Татьяна принимала перед смертью и что так сильно разозлило их.

Кем бы они ни были.

Это нелогично. Бездоказательно. Похоже на глупую теорию заговора. Но таких совпадений не бывает. Не может быть, чтобы вокруг одного человека – моей Сонечки – было столько страшных и непонятных событий и стечений обстоятельств, которые, как маховик начали раскручиваться после того, как я ворвалась к Мирославу с требованием денег.

На поминки не остаюсь, уезжаю, как только гроб опускают в могилу.

После похорон остается чувство горечи. Прощание со Смолянской вышибло почву из-под ног. В центр за дочкой прихожу опустошенная. Администратор посматривает на меня с видом, ничего ли не случилось страшного. Я вся в черном и на лице скорбь.

Безучастно жду Соньку на диванчике.

Из головы не выходит нелепая цепь случайных событий, которая методично заводит меня в тупик. Я что, всерьез подозреваю, что от Смолянской намеренно избавились?

Да.

И она бы не стала смеяться. Как не смеялась над моими подозрениями о завещании. Единственная, кто серьезно отнесся с самого начала.

Мысль развивать страшно, настолько она пугающая.

Завещание, затворничество и исчезновение Алины, смерть Смолянской – связаны между собой.

Нужно узнать, что хотела рассказать Татьяна Георгиевна перед смертью. Помню ее взволнованный голос. Это не просто информация… Неизвестная женщина, мама Сони, не взволновала бы так Смолянскую. Это была информация, переворачивающая все с ног на голову.

Способная открыть тайну.

Где Татьяна могла хранить документы?

Не в клинике.

Дома? В машине? В последнем варианте я точно их не получу. Где еще можно поискать следы? Где она хранила копии, которые я дала ей?

Без разговора с семьей не обойтись. Но сейчас не время, когда дети и муж горюют, да и как объясню свой интерес? Со мной могут отказаться говорить: я не из клиники, не коллега, меня никто не знает.

Но через несколько дней решаюсь и набираю домашний номер Смолянской.

– Алло, – раздается в трубке печальный женский голос.

Наверное, дочь.

– Здравствуйте, я знакомая Татьяны Георгиевны. Мы работали вместе… Примите мои соболезнования.

– Спасибо. Я ее дочь, Виктория.

– Я понимаю, что невовремя, но хотела спросить. Она не оставляла документов перед тем, как… перед аварией? Это очень важно.

– Не знаю… Какие документы вам нужны? Поищу в кабинете.

– Любые, связанные с пациенткой Элей Нежиной или Камилем Новаком.

Слышу, как она идет в кабинет, выдвигает ящики.

– Она вообще не приносила ничего, – слышу ее голос. – На столе ничего нет…

– Совсем? – это меня настораживает. Хотя бы ксерокопии, что я давала должны были остаться. – А документы месячной давности и старше на имя Нежиной есть?

– Нет. Нет, извините. Наверное, она забрала их в клинику. Сейф пуст и стол тоже.

Странно. Очень.

– Спасибо, – кладу трубку и прижимаю пальцы к вискам.

Меня одолевает резкая головная боль. Она не только не приносила ничего нового, но и унесла куда-то все, что со мной связано. Или документы забрал тот, кто не хочет, чтобы они всплыли?

Это уже паранойя, как говорит Варя. Но чем дольше, тем больше я доверяю паранойе и меньше беспечности.

В клинику она не могла их забрать. Она их скрывала. И либо спрятала в более надежном месте, либо все документы выкрали.

Проблема в том, что кроме Смолянской об этом никто не знал и знать не может.

Очередная смерть бросила концы в воду.

Лучше приостановить расследование. Оставить все, как есть, чтобы не закончить, как она. Даже крошечного шанса, что это убийство, а не несчастный случай, достаточно, чтобы отказаться от риска. Нужно перестраховаться. Никуда не лезть. И все рассказать Мирославу.

Накануне свидания еще раз звоню Алине. От нее звонка я так и не дождалась.

– Резиденция Новак.

Внезапно ощущаю бессилие. Я звоню уже в третий раз, и всякий раз меня вежливо спроваживают – Алину я так и не увидела и не услышала с той встречи. Когда она сказала, что мы видимся в последний раз.

– Это Эля Нежина. Алина мне не перезвонила…

– Я же говорила, что она на лечении и ей нельзя пользоваться телефоном.

– Нет, не говорили, – возражаю я. – Не говорили, что нельзя. Говорили, что она сама его отключила. Вы передали мою просьбу?

– Нет, Алина не хочет с вами общаться.

Выдерживаю паузу.

– Если до завтра она не позвонит и не скажет, что с ней все в порядке, я обращусь в полицию.

Кладу трубку и выдыхаю. Если этого не произойдет, я действительно напишу заявление.

Перед свиданием волнуюсь так, что живот сводит.

Боюсь нашей встречи и совсем не романтичного разговора. Представляю, как Мирослав откроет передо мной дверцу такси, улыбнется... Мир – так мне хочется его называть. Славой его называла Алина.

Надеваю черное платье – не то, в каком мы встречались в ресторане. Это купила накануне, заказала на дом. Черное, до колен, подчеркивает фигуру и мою тонкую талию, которую получила благодаря систематическому недоеданию.

На шею вешаю мамины бусы.

Жемчуг некрупный, разделенный золотыми вставками. Бусы выглядят не тяжелыми, напротив, воздушные и превращают простое платье в романтичное. Я как девочка. Девочка, которой сильно в жизни досталось, но тем не менее.

Няня приезжает за полчаса до семи. Мы договорились до одиннадцати. На ночь с Мирославом остаться не смогу и рада этому – будет повод сбежать, если он захочет большего.

Пока что «к большему» я не готова.

– Не переживайте, – смеясь сообщает Галина, держа Соньку на руках. – Поужинаем и уложу вовремя. Если задержитесь, ничего страшного.

Галина изображает понимающую, а меня колет, как иглой.

Я не сказала куда иду. По наряду и контексту вечера и так понятно, но растревоженная подозрительность уже запускает в меня когти.

Натянуто улыбаюсь. Ничего не заподозрив, Галина уходит в комнату, воркуя с дочкой.

Спокойно.

По тебе видно, что ты идешь на встречу с мужчиной. В чем ты ее подозреваешь? К няне замечаний нет, если бы были реальные поводы для подозрений – я бы ее уволила.

Такси прибывает вовремя.

На заднем сиденье смотрю в зеркальце: не нужно ли поправить макияж. Нервно взмахиваю пуховкой, прикасаясь к переносице и кончику носа – последние штрихи.

Как и думала, Мирослав ждет у ресторана: встречает такси.

– Моя дорогая, – произносит он, открывая дверь.

Как в самых смелых мечтах.

– Привет, – я смущенно улыбаюсь, пока он ведет меня в зал.

Мирослав сажает меня за столик, и садится напротив. Романтичный полумрак, романтичная музыка, здесь уютнее, чем в первый раз, когда жизнь казалась трудной, а мир отталкивающем.

Напротив прекрасный мужчина, но мои щеки горят от румянца и волнения.

Не знаю, как начать…

Мирослав спокойно открывает меню, следую его примеру. Нервно поправляю локон.

– Ты волнуешься? – он очень внимателен.

Вспоминаю, что произошло на Байкале. Боится, что снова убегу? Правильно боится.

Ежусь.

– Дело не в тебе. Мне все кажется подозрительным. Даже моя няня.

– А что с няней?

– Ничего, – снова ежусь, не хочется выглядеть глупой. – Ее посоветовала мне подруга. Я в ней уверена. Просто некоторые моменты в поведении кажутся подозрительными, хотя вполне объяснимы.

– Если тебя что-то смущает, поставь дома камеры. Не игнорируй свои ощущения, речь идет о безопасности ребенка. Есть подозрения – проверь няню.

Простое решение.

– Я не знаю, как их ставить.

– Я этим займусь, – вдруг говорит он. – Завтра же. Няня не должна об этом знать. Что именно тебя насторожило?

– Не знаю… – когда приходится облекать мысли в слова, все подозрительные моменты становятся надуманными. – Она все записывала. Когда Соня ест, спит, какие слова говорит, как реагирует. Не могу объяснить.

– Завтра скажу службе безопасности заняться. Не волнуйся, я разберусь.

Я слабо улыбаюсь. Как настоящий мужчина он берет на себя мои проблемы. Раньше не задумывалась об этом. А теперь считаю, что это правильно. Потому что для мужчины многие проблемы намного проще решить, чем женщине. Пока ты одна, этого не замечаешь…

Он прав. Если что-то настораживает – лучше прислушаться, даже если подозрения кажутся диким бредом. В моем случае нельзя проявлять легкомысленность.

Беспечность стоила Смолянской жизни.

– Я должна тебе кое-что сказать, Мир.