Глава 3

Но похороны проходят через две недели.

Поиски сворачивают и признают Камиля погибшим. Потому что из ледяной воды выбраться трудно. И если бы Камиль сделал это – его бы уже обнаружили. А значит, он пошел ко дну вслед за машиной.

Со мной впервые случается истерика. Я не помню себя от волнения и страха, беру такси и еду на кладбище.

За эти две недели мне никто не позвонил, не перечислил деньги, хотя должны были перевести ежемесячную плату, из клиники не было сообщений. Обо мне все забыли.

Я еду одна, без Вари.

Не стоило, а мне хотелось… Не знаю, убедиться, что все правда, а не сон. Увидеть его жену. Услышать хоть что-то!

Таксист смотрит с опаской: я беременна, в слезах и еду на кладбище. Меня высаживают перед воротами. За ними я вижу процессию. Камиля хоронят недалеко от центральной аллеи, и я иду туда. Погода плохая, земля раскопана, вокруг полно людей. На меня косятся, не понимая кто я. Семья не распространялась про суррогатную мать. Может быть, они, видя заплаканную беременную девушку думают, что я любовница…

От процессии отделяется высокий мужчина в черном пальто.

В первый момент я вздрагиваю, потому что он стоял рядом с вдовой и мне кажется, что это Камиль… Иллюзия рассеивается, когда он подходит.

– Я Мирослав, брат Камиля, – он останавливается в метре от меня, сунув голые руки в карманы пальто, воротник поднят. От выдоха клубится пар, и я только сейчас понимаю, как холодно. – Вы Эля Нежина? Вернитесь домой. Вам здесь нечего делать.

– Он умер?

– Да.

Ветер треплет волосы и бьет по мокрым щекам. Ощущение, что слезы замерзают прямо на коже. Я едва оделась, едва набросила пальто…

– Что мне делать? Я беременна от него!

– Перестаньте орать! – грубо отрезает Мирослав, показав зубы. – С вами поговорят позже!

На нас смотрят.

– Что мне делать с ребенком?! – кричу я ветру, и в этот момент во мне словно что-то рвется. Живот сдавливает боль. – А-а-а! – я наклоняюсь, и замираю. Смотрю в мерзлую землю, и могу только дышать, только думать о себе, жизни в моем чреве и Камиле…

– С вами все в порядке?

По ноге течет горячая влага – воды отошли. Нет, только не сейчас…

– У меня роды… – боль лишает меня возможности думать.

Мирослав вызывает скорую и уводит к своей машине. Нас все равно видели и будут судачить. Но он продолжает печься о чести семьи. Прячет от посторонних глаз, как постыдную тайну. Чтобы никто не увидел, как он уводит с кладбища ненужную суррогатную мать.

Дальше все развивается стремительно.

Меня забирает скорая. Я уже плохо соображаю, с трудом диктую фамилию, имя, срок, говорю, что документов нет при себе… Никто не едет со мной. Мирослав скупо сообщает скорой, что я неожиданно начала рожать.

Меня забирают.

Везут по тряской дороге – не в шикарную клинику, где я должна была родить. Все иначе. Моего покровителя больше нет, а без него мы никому не нужны. Нас ненавидят, а я поняла это слишком поздно. Когда он уже умер. Когда я стала полностью беззащитной перед стаей акул.

Роды я помню плохо.

Со мной не церемонятся. Я рожаю слишком рано и понимаю это. Все проходит стремительно. Вот только что все было в порядке и через несколько часов я в поту, корчусь от боли и спрашиваю, жива ли моя малышка…

Ее быстро забирают, и только так понимаю, что она жива. Слишком торопятся и суетятся врачи – в нашем случае это хороший знак… И я молюсь, лишь бы все обошлось. Чувства оглушают, это такая адская смесь эмоций, что я реву от боли и счастья одновременно. Плачу по Камилю, малышке и несложившийся судьбе… Уже понимаю в общих чертах, что меня ждет.

До сих пор считаю, что Мирослав поступил на кладбище, как подлец. Он ничего не должен мне… Но я вынашивала его племянницу. Хотя он утверждает, что нет…

Со вздохом встаю, нервно хожу по комнате, глядя, как Соня возится с игрушками.

Если собраться с духом и позвонить главному врачу… Может быть, он ответит, кто на самом деле отец? Потому что я хочу заткнуть Мирославу рот. Ведь врач знает точно. Не уверена, что он захочет говорить, но попытаться стоит…

В клинике я не появлялась с родов. Я ведь даже рожала не там, меня отвезли в ближайший госпиталь на скорой.

О прошлом остались настолько чудовищные воспоминания, что за годы я избегала всего, что напоминало о клинике, главвраче и Камиле.

Номер нахожу в интернете.

Какое-то время сижу, рассматривая белые стильные страницы клиники, погруженная в воспоминания. Они оживают в памяти так явно, что отчетливо встают перед глазами.

Они все еще ищут доноров яйцеклеток.

И суррогатных матерей.

Нахожу страницу главврача, чтобы позвонить напрямую, и застываю. Со страницы на меня смотрит женщина. Белый халат, располагающая улыбка, ухоженная внешность. Ей около сорока. Татьяна Смолянская, акушер-гинеколог.

Ничего не понимаю.

Это не главный врач!

Набираю номер ресепшен.

Включается автоответчик, мне объясняют, что и в каком порядке нажать, чтобы узнать цены или связаться с оператором. Выбираю последнее.

– Ольга Семенова, здравствуйте. К какому врачу хотите записаться?

– Что? – вздрагиваю я. Так погрузилась в мысли, что жизнерадостный голос девушки выбивает из колеи. – Я хотела поговорить с главврачем…

– Сейчас посмотрю, когда у Татьяны Георгиевны свободные даты. Вы впервые у нас?

– Нет, – выдыхаю я. – Нет. Я обращалась пять лет назад.

– Понятно. У нас произошла реорганизация, но карты пациентов доступны. Как вас зовут?

– Постойте, – отрезаю я, потому что не хочу записываться к незнакомой Смолянской. – Мне нужен мой доктор! Главный врач Борис Антонович Титов!

– Э-э-э, минутку, я уточню. У нас нет такого врача, – сообщает она через минуту. – Может быть, записать вас к Татьяне Георгиевне?

– Спасибо, нет…

Кладу трубку.

В груди появляется неприятное ощущение. Давит. Лезу в секретер, рядом с пухлой папкой истории болезни Сони лежит еще одна, не менее толстая. Документы о моей беременности.

Дрожащими руками сгружаю на стол, и начинаю перебирать. Каждый листок будит ужасные воспоминания, болезненные и тяжелые. Я бы давно их выбросила, если бы врачи Сони – каждый раз новые – не спрашивали, как протекала беременность.

Борис Анатольевич Титов.

Все верно, я не идиотка. Но такого врача в клинике нет… На всех документах его подпись. Лезу в интернет и натыкаюсь на статьи, множество статей…

«Камиль Новак и Борис Титов погибли, провалившись под лед на озере Байкал…»

По сердцу хлещут кнутом. Какое-то время сижу в шоке. Затем начинаю читать статью за статьей, пытаясь понять, что произошло четыре года назад. Впитываю информацию, как губка.

Ее не так много.

Камиль не просто знал врача, что логично. Они хорошо общались, были друзьями… Ничего странного в том, что Камиль обратился именно к нему нет. К кому еще обратиться с деликатной проблемой невынашивания у жены, когда друг заведует клиникой по репродукции. Только я не знала этого! Не знала, что они настолько близко знакомы!

И мне никто не говорил, что на Байкал они поехали вместе. Все, что знала я: Камиль и еще несколько человек поехали на зимнюю рыбалку на Байкал. Их машина провалилась под лед. Несколько тел нашли. Тело Камиля – нет. Его хоронили в пустом гробу после того, как какое-то время они числились без вести пропавшими… Выжить не было шансов. Просто Камиль – мощный, сильный мужчина, пытался спастись. После погружения в ледяную воду отстегнул ремень, выбил стекло и попытался выплыть, только не сумел достичь поверхности в ледяной воде… Остальные утонули вместе с машиной. У них было меньше минуты. Никто не выбрался.

Я понятия не имела, что главный врач – его друг – был там.

Его тело обнаружили в машине. Клинику у наследников выкупила партнерша по бизнесу Смолянская.

Они погибли вместе.

Вместе.

Больше не у кого спросить.

– М-м-м, – раздается рядом.

– Соня? – отрываюсь я от интернета.

Дочка стоит рядом, мрачно смотрит, держа за руку куклу.

– Что случилось, ты проголодалась?

Мотает головой.

– Хочешь пить?

Она протягивает куклу.

– Играть? – догадываюсь я.

Соня кивает, широко улыбается. При виде этой искренней улыбки я улыбаюсь тоже, но сердце плачет.

За что ей это?

Ладно мы, грешники. Но ей-то за что? Играю с Соней, разговариваю. Все попытки разговорить ее разбиваются о стойкое нежелание. Если надавить – будет истерика. Я это знаю, я много раз пыталась. Боль длинной в четыре года и конца ей нет…

– Завтра к доктору пойдем, – сообщаю я. – Начнутся занятия… Помнишь, мы ходили уже?

В подробностях рассказываю, какими они будут. Дочь не реагирует. Я уже потеряла надежду, кто когда-нибудь это случится. Я бьюсь об эту преграду давно, но она сильнее. Я перепробовала все: все, что советовали врачи или такие же мамы, но ничего не принесло успеха. Подвижки очень незначительны. Надежда на новый виток реабилитации, и у меня есть деньги заплатить. Снова борьба, снова надежда, снова слезы…

Все что я могу: продолжать. Идти дальше и уже ни на что не надеяться…

Мысли крутятся вокруг Титова.

На мои вопросы он не ответит. А кто еще может сказать точно, от кого моя дочь – только он и сам Камиль. Даже ДНК тест не проведешь… Тела нет в могиле.

По телефону сказали, карточки сохранились. Но это просто бумажки, там можно написать что угодно. Что бы Камиль захотел, то бы и написал его друг… И может быть, на некоторые нарушения он тоже пошел по его просьбе?

Мне не нравилось, куда сворачивают мысли после встречи с Мирославом. До этого у меня была хреновая жизнь. Такой она и осталась. Но тогда я вся была сосредоточена на Соне и наших проблемах. Целыми днями занималась с ней, пытаясь развить речь. Мне было плохо, я постоянно думала о деньгах и о том, как несправедлив мир…

Мирослав заразил меня вирусом.

Вернул к тому, что было четыре года назад, вырвал из привычного мира. И теперь я переживаю все заново, но, возможно, это и нужно. Нельзя всю жизнь прожить в коконе…

– Все будет хорошо, – говорю я, хотя уже не верю в это, и крепко обнимаю дочь, когда она ревет от усталости и моего давления. – Не плачь, милая…

Она успокаивается. Мы начинаем занятия – это ежедневная рутина, к которой я привыкла, как привыкают к каторге. Я смотрю в большие глаза, гадая, чьи они – Камиля или той неизвестной женщины, биомамы Сони? У тебя должна была быть идеальная жизнь, моя девочка. Ты должна была стать принцессой.

В глазах Сони вселенская печать и усталость.

– Хочешь спать? – шепчу я.

Та выразительно кивает.

Укладываю ее в кровать, укрываю и сижу рядом.

Почему я была так уверена, что Камиль – ее отец? Так сказал Титов, а затем Камиль вел себя так, что у меня не осталось сомнений. Не его жена, а именно он приходил, заботился, интересовался моим здоровьем. Чувствовалось, что ребенок нужен именно ему… А разве о ребенке от донора мужчина стал бы так заботиться?

Почему я, действительно, черт возьми, взяла, что Соня – дочь Камиля? Потому что в документах об этом не было ни слова, а я перерыла их все. Я всегда просто знала это. Была уверена, и не сомневалась, пока Мирослав не сказал обратного…

Они все вели себя так до сегодняшнего дня!

Даже Алина, когда приходила после родов, намекнула об этом косвенно. Если ты попытаешься получить наследство через дочь, ее заберут. Так она сказала. Или нет? У меня было спутанное сознание после родов. Я была очень плоха. Конкретных слов мне уже не вспомнить, но я прекрасно помню свои чувства и осадок, который остался после того, как Алина ушла.

У кого я еще могу узнать?

В клинике не скажут – врачебная тайна, если там вообще хоть что-то сохранилось. Камиля нет. Врач погиб с ним… Позвонить его жене?

Представляю, что она мне скажет.