Глава 4

Его жену Алину я видела всего трижды.

Один раз мельком, когда Камиль приехал на УЗИ. Была уверена, что Алина тоже будет смотреть, как барахтается его ребенок в моем животе.

Но не захотела.

Бесплодная женщина, которая пошла на это под давлением мужа. Теперь меня и Камиля связывало больше, чем ее с собственным мужем.

Я увидела ее мельком. В окне внедорожника.

Мы с Камилем вышли на крыльцо. Он должен был посадить меня в такси.

Держал за руку, так трогательно поддерживая, словно я его жена… Конечно, в моем животе был его ребенок. Вторая рука лежала на моей пояснице. Камиль очень предупредительно помогал спуститься по ступенькам, хотя на пятом месяце еще не трудно передвигаться.

Алина увидела нас.

Я не знала, какая у них машина, но поняла, что это она. По взгляду, выражению глаз. Это была красивая женщина со скульптурными чертами лица и пышными волосами шоколадного цвета. Около тридцати. Большие голубые глаза с отчаянием следили за нами.

Тогда мне пришли в голову две мысли: она пошла на это недобровольно, и он специально сделал это у нее на глазах – усаживал в машину, как драгоценность.

Две женщины, связанные друг с другом одним мужчиной, мы смотрели друг на друга, пока шепот Камиля не вывел из летаргии:

– Садись, Эля, – он пристегивает меня ремнем безопасности, укладывает его так, чтобы не давил на живот. – Все хорошо?

Киваю.

Серые пустые глаза следят за мной с расстояния в несколько сантиметров. Тогда я впервые ощутила себя мушкой в его паутине.

– Встретимся через неделю. Вези осторожно, – буркает он в адрес водителя и тут же рассчитывается за поездку. – Она беременна.

Меня везли, как хрустальную вазу. Всю дорогу я думала о той женщине, Алине. С какой болью, но смирением она смотрела на нас.

Второй раз мы встретились на его похоронах.

Алина не подошла, со мной разговаривал Мирослав. Он же вызвал скорую, когда от переживаний начались преждевременные роды. Алина стояла вдалеке, с черной шалью на волосах, в темных очках и черном брючном костюме. Помню ее царственный поворот головы, она смотрела на меня, мой выступающий живот, и не подходила.

В третий и последний раз мы встретились на четвертый день после моих родов. Я чувствовала себя опустошенной. Смотрела в потолок без сил и с тенью скорби на лице, с которым скоро срастусь. Малышка была в реанимации. Меня должны были выписать накануне, но узнав, что у меня нет родных и оценив мое психологическое состояние, решили оставить на сутки.

Алина вошла без приглашения и села на кровать. В полной тишине женщина смотрела, словно оценивала соперницу. Ты увела у меня мужа – носилось, между нами. Хотя это не так. Но я чувствовала ее ревность. На ней был персиковый костюм, словно траур прошел… Я думаю, она не любила мужа. Как не любят похитителей, тиранов, тех, кто управляет вашей жизнью. А он управлял, уверена.

Поправив одеяло – я заметила длинные красные ногти – она сказала:

– Камиль погиб. Ребенок мне не нужен.

Я издаю какой-то звук. Вопросительный полустон. Говорить не могу от шока. Все же правильно делали, что суррогатными матерями брали уже рожавших женщин. Для меня – молодой нерожавшей девчонки – все происходящее стало глубочайшим шоком. Как роды покорежили меня морально, не описать словами.

– Я отказываюсь от ребенка, – продолжает она. – Камиль заставил меня пойти на это. Теперь я свободна. И тебе, девочка, тоже повезло. Этот мерзавец и тиран больше к тебе не прикоснется.

– М-м-м… – выдавливаю я, слезы сами текут по щекам. – Между нами ничего не было.

Алина не слушает.

Наклоняется и каштановый локон выскальзывает из прически, качаясь надо мной.

– Тебе заплатят за работу. Мой деверь придет, чтобы подписать бумаги. Ты должна отказаться от всех претензий. Тогда тебе заплатят. Очень хорошо заплатят.

– Что с ней будет?..

– С кем? С девочкой? – мелодичный голос не дрогнул.

И я понимаю почему: девочка ей никто, она не просто ее не ждала, а заранее ненавидела. Потому что это Камиль решил, как все будет. Он все решал в их семье.

– Что с ней?..

– Девочка родилась недоношенной, сказали вряд ли выживет. Я напишу отказ.

Она написала, конечно же… Она этого ребенка даже на УЗИ не видела. Не чувствовала, как она шевелилась. То, что это ребенок мужа – ей безразлично, ведь он от другой женщины. И мужа ее больше нет.

Это до сих пор не укладывается в голове: известие о смерти, похороны. Нет его, всех наших договоренностей, остался только никому ненужный и всем неродной ребенок.

– Она дочь Камиля, – бормочу я. – И я не откажусь.

Алина наклоняется ниже. Запах цветочных духов щекочет нос.

– Что вам пришло в голову? Бороться за наследство для ребенка? Ну так знайте, если вы когда-нибудь попытаетесь сделать это, ребенка отберут в ту же минуту. Если она вообще выживет… Вы были только суррогатной матерью и больше никем. Попытаетесь доказать родство, вас будут ждать неприятные сюрпризы, Эля. Сейчас войдет адвокат. Подписывайте отказ от претензий, и делайте, что хотите.

Она уходит, не оглядываясь. Алина рада, что раздавила меня – за все унижения, которые претерпела от мужа. Теперь он мертв, и ей ничего не угрожает…

Я плачу, когда входит адвокат: мужчина в дорогом костюме, с профессиональным лицом юриста. Подписываю все, что просят. Я не хочу больше пересекаться с этими людьми. И мне нужны деньги, не буду скрывать. К вечеру я остаюсь одна. Почему-то именно визит Алины вдыхает в меня жизнь – я встаю, цепляясь за стену, выхожу в коридор.

Это не шикарная клиника. И мы больше никому не нужны. Сердце ноет от боли.

– Нежина! – вскрикивает медсестра. – Что случилось?

– Моя девочка… – бормочу я. – Где она?

Они знают, что я всего лишь суррогатная мать и знают остальную часть истории. Медсестра хмурится, но отводит в палату.

– Сейчас доктор подойдет, – приговаривает она. – Все расскажет. Девочка сейчас на аппаратах в реанимации… Ты сцедись, если хочешь, отнесу молоко.

Врач приходит через час. Она неприветливая, хмуро объясняет, что с ребенком: глубокая недоношенность, даже если выживет, грозит инвалидность и целый спектр проблем со здоровьем.

Затем меня отводят к ребенку.

В реанимации она лежит в кувезе. Крохотное существо немного больше ладони. Тонкие ручки раскинуты в сторону. Аппаратура вокруг кажется громоздкой.

Что с ней будет, с этой крохой? Кому она останется? Кто вырастит ее, поможет встать на ноги? Ее отец в могиле, а мать… У нее нет матери, кроме меня.

И понимаю, что не смогу… Не смогу оставить ее. Внезапно начинает гудеть в ушах, и я падаю в обморок.

Из больницы я возвращаюсь одна.

Девочка остается в реанимации на долгие месяцы, прежде чем мы воссоединимся. Когда я, все еще шокированная происходящим, еду оформлять ей документы, в голову внезапно приходит имя – Соня. Так звали мою бабушку, а она пережила столько – и выжила, что я даю его девочке в надежде, что она повторит ее судьбу. Пусть обретет надежного покровителя и ангела-хранителя.

Когда я впервые вношу ее на руках в мой дом, в моих слабых плечах нет сил. Я так слаба, что сажусь на кровать и сижу, глядя в окно, и ощущая себя такой одинокой и испуганной, что хочется съежится, как птенцу. Со своим птенцом на руках… Камиль погиб, и я не знаю, что дальше. Я беззащитна перед огромным страшным миром.

Деньги мне перечислили.

Огромную сумму по моим меркам, которая позволила вздохнуть спокойно и остаться в декрете на три года, чтобы заботиться о дочери и больше ни о чем не думать.

Позже врач скажет, что я совершила невозможное. Вытащила ребенка оттуда, откуда выхода нет. Моя девочка избежала самых тяжелых патологий: она видела, слышала, у нее не было внутренних пороков, и она научилась ходить… Пусть не сразу. И я пережила много тяжелых ночей, слез, боли и страданий. Спустя четыре года я полностью стала другой.

Деньги почти закончились.

И начался новый виток борьбы – на этот раз за речь, которая почти не развивалась. Тяжело больной ребенок – очень затратно. Я подрабатывала на удаленке бухгалтером, но этого критически не хватало. Учебу, о которой мечтала, пришлось бросить. Не знаю, одобрили бы мой поступок родители… Мне кажется, они бы меня поддержали.

Наверное, этот голос, который подтолкнул у кувезы забрать малышку, был голосом моей мамы…

Все сложилось постепенно. Я привыкла к новой жизни.

Но в сердце поселилось странное чувство. Темная печать. Невыносимая тяжесть. Ощущение, что Камиль меня обманул, внезапно скончавшись, и бросил наедине с проблемами, которые, как хищники, терзали со всех сторон, как обезумевшие львы. И были ночи, когда я плакала в подушку, обнимая дочь, и проклинала его…

Алину с тех пор я никогда не видела.

Но был период, когда я искала фотографии в интернете. Соцсети она не вела, зато снимков хватало в прессе. Смотрела на нее. Представляла, что рядом должна быть маленькая дочка, но судьба распорядилась по-своему.

Алина, похоже, бывшая фотомодель. Рост, красота и изюминка во внешности это подчеркивали. О том, что она бывшая говорило то, что Камиль не позволил бы продолжить карьеру. Он всегда доминировал. Рядом с ним Алина была зажата, смотрела вниз или в сторону, старалась занимать поменьше места. Рука Камиля властно лежала на ее талии или спине. Так было на всех снимках – абсолютно на всех. И глядя, как он держит ее за поясницу, усаживая в машину, ощущала озноб – точно так же он всегда усаживал в такси меня. Я была из его «гарема». Его девочкой. Просто с одной он спал, другая должна была родить детей. Счастливой Алина не выглядела ни на одном фото. Тогда я впервые ощутила холодок и вспомнила ее слова, что мне повезло и этот мерзавец больше не притронется ко мне… В тот момент я не слишком задумалась над этим. После родов было слишком плохо, я долго приходила в себя и спасала дочь. Может, она думала, что я спала с Камилем? Я с ним даже не целовалась! Я только вынашивала его дочь.

Этими мыслями я маюсь до ночи.

Бессонница – моя давняя спутница, а сегодня я думаю про Камиля. Жалею, что пошла к Мирославу. Этот визит пробудил воспоминания, в которых я не хочу копаться. Словно отодвинул задвижку и прошлое хлынуло в настоящее, как... черная вода Байкала.

Они были друзьями.

Спустя четыре года это кое-что расставляет по местам. Врач пошел на нарушения, выбрав суррогатную мать из нерожавших девушек. Почему меня выбрал Камиль? О чем они договаривались?

Тогда он меня, двадцатилетнюю дуру, успокоил, что это всего лишь формальность. Не обязательно иметь своих детей, чтобы выносить малыша для нуждающейся пары. Родив, я на своей шкуре ощутила, что это ложь. Я привязалась к Соне, как к собственной родной дочери. Я могла просто не отдать ребенка, даже если бы все сложилось хорошо. Камилю пришлось бы действовать через суд, чтобы отобрать ребенка и не факт, что он чего-то добился бы. Почему не выбрали более «надежный вариант»? Мог подождать полгода-год и выбрать подходящую женщину. Этому должна быть причина. Очень веская, чтобы Камиль настаивал, и заставил друга пойти на нарушения.

К сожалению, это говорит и еще кое о чем.

Документы – подделка, не мог же Титов идти на нарушения и документально их подтверждать, верно? А если бы я пошла в суд? Но что тогда мне выдали?

Встаю, снова лезу в секретер и ухожу на кухню, плотно прикрыв дверь в комнату. Раскладываю груды бумаг. На всех вроде бы штампы клиники… Похожи они на подделку? Скребу ногтем подпись Титова.

Неужели он не боялся ставить свои подписи, печати?

К сожалению, надо сказать, я поступила неразумно тогда. Мне было двадцать, со мной красиво и понятно разговаривали, я поверила Камилю и Титову. Подписывала документы, почти не читая. Слишком сложно было читать множество страниц, когда и так все понятно. И мне не в чем было обвинить обоих: пока не погиб Камиль, все шло прекрасно.

Интересно, а где второй экземпляр этой папки? В клинике или был у Титова?

Девушка по телефону сказала, что карты пациентов сохранились. Проверить можно двумя путями: как советовала Варя, подать в суд и запросить все официально, и прийти на прием. В этом случае они поднимут историю, и я возьму выписки и сравню с тем, что есть на руках.

Только слишком много воды утекло, это ничего не изменит...

Но утром перед поездкой по Сониным делам, я перезваниваю в клинику и записываюсь к Смолянской на среду.