Глава 26

На ночь в квартире остается оперативник и Мирослав.

Мне холодно и паршиво. Несмотря на теплую летнюю ночь, кутаюсь в шаль, стою у окна одна среди ночи – мне не хочется никого видеть, не хочется утешений. Хочется спрятаться или превратиться в камень. Чтобы не слышать удушающие слова сочувствия.

Они бессмысленны.

Они только ранят, когда ребенок не с тобой и сходишь с ума каждую минуту. Смотрю на луну, глотаю свою боль, растворяюсь в ней, потому что нет способа ее унять.

Где сейчас Соня?

Еще здесь, плачет по мне, как я по ней, или ее увезли в другой город? Если бы я знала, где искать ее, куда бежать, я бы здесь не сидела… И мне плевать, что говорят полиция, безопасник и Мирослав, если б у меня была хоть крупица информации – я бы искала мою девочку.

Нас предупредили, что звонок от похитителей поступает обычно в течение суток. Сказали, не отключать телефоны. Мониторить соцсети и почту.

Я ни на минуту не отходила от телефона, не спала сутки, но ничего не произошло. Настолько выбилась из сил, что не могла ни думать, ни реагировать. Я стала похожа на привидение: под глазами темные круги, лицо женщины, потерявшей дочь.

– Эля, не нужно себя мучить, – Мирослав, тоже страдающий от бессонницы, присаживается на корточки. – Поспи.

– Они не звонят.

Уже утро.

Он тоже выглядит безумно уставшим.

– Обязательно позвонят. Мне нужно на работу…

– Что? Ты сейчас уедешь?

– Я должен. Но с тобой останется оперативный и мой начальник охраны. Я буду на связи.

– А если они позвонят тебе?

– У меня включен телефон.

– Но…

– Эля, я должен отлучиться. Поспи. На телефоне подежурят.

Мирослав целует меня, ничего не соображающую в лоб. Укладывает и накрывает пледом. Стоит голове коснуться подушки, как я отрубаюсь и ненадолго оказываюсь в липком, сером сне, который отпускает меня через несколько часов.

На улице хмуро. Кажется, что в комнате сумерки, хотя еще день.

В квартире гробовая тишина.

Никто не звонил.

Иначе я бы проснулась.

На сердце невыносимо тяжелая, болезненная тоска. Внутри словно кто-то воет: протяжно, не замолкая, беззвучно. Без голоса – чистая боль. Протяжный вой матери, потерявшей дитя.

Встаю, бреду на кухню. Голова тяжелая. Гудит.

Оперативник подбирается, увидев, как я вхожу.

Безмолвно смотрю на него.

Он понимает без слов и качает головой:

– Пока новостей не было. Звонков тоже.

Автоматически ставлю на плиту чайник. Меня оставляют одну, но остаюсь к этому безучастной. Проваливаюсь в свое черное горе, которое ширится с каждой минутой.

Сначала я надеялась найти ее по горячим следам.

Думала, что это ошибка. Надеялась на полицию, затем на людей Мирослава. Потом думала, что найдем зацепки и выйдем на похитителей. Надеялась на звонок и требование выкупа.

Ничего.

Чайник свистит, и я возвращаюсь в реальность.

Делаю себе кофе. Подхожу к окну. Вкуса я не чувствую. За окном двор мокнет под дождем, на площадке пусто, в выбоинах собираются лужи.

Соню не нашли.

Была масса следов: медвежонок, Варя… Ее до сих пор не нашли!

И Мирослав уехал. У него работа… Он серьезно?

У меня жизнь закончилась. А у него есть более важные дела.

До меня неожиданно доходит, что для всех это пусть печальная, но обыденность, которая прямо их не касается. Ребенка похитили. Но не их ребенка. Это моя доченька исчезла.

Сердце рвется наружу, толкает действовать – искать ее.

Знала бы, где – побежала.

Это саморазрушение – просто стоять у окна.

Я не знаю, что делать. Выхода нет.

– Эля! – раздается позади голос безопасника.

Оборачиваюсь. Для хороших новостей у него слишком мрачное лицо, да и не жду я их. Чтобы все хорошо закончилось, слишком много времени прошло. И каждая минута дальше лишает нас шансов.

Пока они все не закончатся.

– Присядьте, – тихо просит он.

– Говорите! – выхожу я из себя.

Боюсь, и от этого готова кидаться на всех. На Мирослава, который бросил меня и уехал. На безопасника, который ничем не может помочь…

– Работа по игрушке, как ни странно, дала результат, – вдруг говорит он, и сердце екает. – У нас есть зацепка.

– Что вы нашли? – от волнения я еле дышу, а сердце бьется так сильно, что я почти теряю сознание.

Мне правда лучше сесть.

– Я покажу вам фотографию и фоторобот. Скажите, вы знаете этого человека?

Безопасник показывает несколько фотографий. Жадно всматриваюсь в детали. На первой не слишком четкое, черно-белое изображение мужчины, вид немного сверху, и я догадываюсь, что это снимок с камеры в магазине. Все настолько размыто, что даже толком не вижу, что на полках. Игрушки, кажется.

На втором явно рисованный фоторобот. Мужчина лет тридцати, без особых примет, с правильными чертами лица – абсолютно незапоминающимися. Прямой нос, темные глаза, короткая стрижка.

– Видели его где-то? Может быть, рядом с домом. Рядом с ребенком. В центре. Где угодно.

– Это он купил игрушки? – догадываюсь.

– Скорее всего. Медведи из новой коллекции, их поставили на лучшее место, когда завезли в магазин. Он купил два одинаковых изделия. Как показалось продавщице, особо не искал.

– Схватил, то под руку попадется… У него нет детей. Он не знал, что покупать.

– Скорее искал подходящую игрушку под отслеживающее устройство. Вот с ним сложнее. Его собрали вручную. Это не серийный образец.

– И что это значит? – пытливо смотрю на безопасника.

– Что отследить его не удастся. Детали для него вытащили из разных предметов бытового назначения. Тут мы зашли в тупик. Скорее всего его собрал тот, кто купил медведей.

– А как вы это узнали?

Не аист же принес на хвосте, где именно он купил игрушки.

– Мы обошли ближайшие магазины от вас, куда их завозили. В пятом по счету нам повезло. Скорее всего, он за вами следил. Поэтому я и спрашиваю: вы его знаете?

– Я никогда его не видела. Вдруг это совпадение… Ну купил двух медведей, ну и что, что двух… Детям-близнецам, например.

– Это не совпадение, Эля, – он меняет фото на экране. – Эту машину вы узнаете?

А вот здесь удача. Ракурс похож, я и забыла про камеру в нашем дворе. Ее установил богатый сосед, чтобы следить за парковкой. Машина попала на снимок не полностью, но ее я знаю.

– На ней забирали Галину после работы! Жаль, номера не видно…

– Мы узнали номер.

– Как?

– Очень просто. Отследили путь авто по камерам, на одной из них номер попал в обзор. Машина зарегистрирована в другом регионе. На человека, который в данный момент отсутствует в стране. Это подставное лицо. Но на одной из камер на заправке видно, как этот человек, – он трясет фотороботом, – выходит из машины. Это он.

– Он связан с Алиной… – бормочу я.

– Да. Теперь эту версию мы отрабатываем. В настоящее время связаться с ней не удалось, но мы ее ищем.

– И не свяжетесь, – вспоминаю ее последние слова. – Она отключила телефон, и уехала заграницу.

– Судя по данным, страну она не покидала.

– Что? – я прищуриваюсь. – Как не покидала… Она сама сказала…

– Она не выезжала из страны, Эля. Это проверено. Но ее нигде нет.

Я замолкаю.

Два одинаковых медведя. Один от Галины, другой от Алины. Думаю, оба с отслеживающими устройствами. Как жаль, что другого я выбросила.

Алина не похожа на серого кардинала. Это спланировала не она. Вспоминаю ее синяки на шее, затворничество и явно зашуганный вид. Больше похоже, что она такая же жертва, как я… Как Соня.

Как Камиль.

А кто спланировал? Этот мужчина с фото?

– Можно прислать фото, пожалуйста, – прошу я.

Он сбрасывает все на телефон.

– С няней они были сообщниками. Скорее всего, ее контролировал он. Забирал с работы. Устройства в игрушки зашивала она. Стежок аккуратный, женский, зашивал человек с навыками шитья. Сейчас изучаем контакты няни, окружение, знакомых. Отдохните немного, Эля. Мы делаем все возможное.

Спасибо хоть за это.

Но я горько качаю головой над предложением отдохнуть: моя дочь неизвестно где, неизвестно с кем. Плачет, зовет, ждет меня.

Как я могу отдыхать…

– Самое главное. В свете новых данных расследование меняет направление. Мы отказываемся от предыдущей версии похищения ради выкупа, и теперь связываем его с завещанием.

– Как я и думала… – шепчу я.

– Да, мы достоверно установили связь между вдовой Камиля и вашей няней – этот мужчина с фото. Сейчас я исследую все данные о смерти Камиля Новака, исчезновении его вдовы, фальсификации завещания. Это основное направление работы. Как только мы что-то получим, сразу поставим вас в известность.

Безопасник выходит, отдает распоряжения. Кофе остыл. На сердце страшная черная дыра. Но я открываю фото и снова смотрю на этого человека.

Точно ли не видела?

Вспоминаю мельчайшие детали и события последнего времени. Если приезжал за няней, я могла сталкиваться с ним во дворе. Не эта ли машина стояла иногда ночью под фонарем? Похоже, что да – марка и цвет те же…

Он следил за нами.

Рассматриваю спокойное лицо парня.

Кто ты?

Чего ты хочешь от нас? Меня, Сони… Алины.

Посомневавшись, я добавляю ее в список, потому что не верю, что все это она замыслила сама. Могла ли она похитить Соньку? Эта обезумевшая от страха и одиночества женщина?

В подробностях вспоминаю наши встречи, разговоры… Ее печальный, подавленный вид и тоску в глазах. Телефон, который всегда лежал на краю стола и вопросы невпопад. Она их задавала, словно должна была задать. Неужели она записывала ответы?

Для него – для этого парня?

Это он оставил синяк у нее на шее? Я ее очень обеспокоила, когда пришла к Мирославу. И эти ее странные слова о прощании. Этот парень ее запугивал?

Снова смотрю на фото. Он коротко стриженный, с широкой челюстью и четкими скулами. Симпатичное лицо волевого человека. Мог такой запугать женщину? Да легко.

Он ее заставил.

И, кажется, я сама спровоцировала интерес к нам, когда разворошила осиное гнездо. Кто-то добрался до капиталов Алины, распродавал и разворовывал все. И тут всплываю я после долгого забвения и начинаю бурную деятельность, пытаясь найти деньги.

Он испугался, что я начну отсуживать наследство в пользу Соньки, что все всплывет.

Мой интерес к Алине, ее розыск и моя активность могли спровоцировать похищение.

И если это так, я себя никогда не прощу.

Никогда.

Гори оно все синим пламенем, верните мне дочку!

Я готова подписать отказ и любые бумаги, гарантирующие, что отдаю все. И разве я уже этого не сделала, когда мы с Мирославом подписали соглашение о содержании Соньки? Я обещала никогда не поднимать эту тему нигде: ни в суде, ни в прессе.

И разве то, что Сонька – не дочка Камиля не доказывает того, что я никогда этого не сделаю?!

Меня так долго убеждали, что он не ее отец!

И убедили. Ткнули в лицо бумагами, доказывающими это. Исчерпывающе доказывающими.

Верните мне дочь!

Самое страшное… То, о чем я даже думать боюсь… Они не позвонят, не выдвинут требования. Если дело в завещании, это все. Соньку я никогда не увижу.

Будь прокляты эти чертовы деньги!

Мирослав приезжает около семи.

Я понимаю, что затевается что-то: вспыхивают обсуждение мужчины двигают мебель на кухне, словно планируется принять большое количество человек.

Я лежу в комнате под одеялом. Не хочу никого видеть и слышать. Я так устала от ожидания, страха и бессонницы.

Но когда Мирослав появляется в комнате, сажусь.

– Новостей нет?

Мирослав качает головой, с состраданием гладит мне щеки. И я думаю, что не верю его сочувствию. Оно искреннее, только он ведь меня не понимает. Просто следует культурному коду – утешает. Но у него нет детей, он никогда меня не поймет.

– С нами хотят поговорить. С нами обоими.