Глава 32

Вопреки обещаниям, первым приезжает не он.

На трех машинах прибывает охрана.

Пока дом обыскивают, я отрешенно стою напротив зеркала, которое меня в первый раз испугало. Рассматриваю себя: тонкую фигурку, кутающуюся в кардиган. Помню, когда шла к Мирославу в первый раз, тоже смотрела в зеркало в лифте.

Помню выражение своих глаз, усталость на лице и мысли, что люди меня избегают, потому что от меня пахнет горем. Того отпечатка усталости и страданий за больного ребенка на лице уже нет. Но глаза похожи на черные омуты, полные страха, даже ужаса за дочь… Лицо отчаянное. Полное надежды и страха. Я уже другая. Но мне от того не легче.

Сонечка, вернись ко мне… Верните мне дочь!

В солнечном сплетении появляется тяжесть. Хочется выть от боли.

Бреду вглубь дома, потому что не могу стоять на месте. В движении легче.

На телефон приходит смска, и я останавливаюсь у окна, чтобы прочесть. У того самого, где меня обыскивали.

Не пойму, что прислали.

В приложении фото, но иконка настолько мелкая, что я не вижу, что там. Ее нужно открыть. В самой смс всего несколько слов: «Обрати внимание на дату».

Открываю фото и вздрагиваю.

Я думала, это дочка. Но это мужчина.

Фото сделано в полумраке. Не понимаю, где это, в каком-то замкнутом помещении, потому что свет искусственный и тусклый. Серо-коричневые краски. Грязный мужчина, который скалится в камеру от злости. На нем лохмотья: что-то вроде свитера и черные штаны. Руки связаны перед собой, от наручников идет цепь, которая теряется в соломе, заваливавшей пол.

Приоткрываю губы от шока.

Сердце пропускает удар.

Я перестаю чувствовать тело, ощущать запахи. Словно я – это не я, и смотрю на себя со стороны. Как я стою, ошеломленная у окна, глядя на экран телефона.

Камиль…

Я никогда не видела его таким. И узнаю через несколько десятков секунд. И все равно не верю. Глаза видят, но мозг отказывается признать правду.

Мне показалось, этого не может быть.

Но снова смотрю на черты мужчины. Крупные, жесткие, на оскаленный рот с ровными белыми зубами, на злые глаза под густыми бровями.

Это Камиль…

Я его помню. Помню взгляд, эти крупные черты и его фигуру.

«Обрати внимание на дату».

Ищу ее по всему снимку, увеличивая, и нахожу в углу.

Девятнадцатое… Ноль пятое.

Май.

Снова осматриваю снимок с таким видом, словно Камиль стоит передо мной.

Верю и не верю. Мне хочется закричать. Дрожь охватывает с головы до ног и хочется бежать к Мирославу и кричать: «Посмотри, это твой брат!».

Но я стою на месте.

Потому что меня охватывает ступор. А затем приходит еще одна смска: «Фото удали и никому не говори об этом. Никому не верь и никуда не лезь». Снимок прислал Сиротин. Это повторение его слов.

Еще раз смотрю на дату. На год и месяц, боясь, что мне только кажется, и я принимаю желаемое за действительное.

Май!

Камиль уехал зимой. А это – май следующего года.

Спустя почти полгода после исчезновения он был жив.

В плену, но жив!

– Я знала, – шепчу я. – Чувствовала это… Чувствовала тебя…

Где он? Все еще там? Кто это снимал?

Выхожу на улицу и дрожащими руками набираю номер, с которого пришла смска с фото. Номер недоступен. Сбрасываю. Через время он станет еще и несуществующим. Сиротин быстро заметает следы.

Пробить его смогут только спецы Мирослава, но для этого нужно рассказать про фото. Показать его. А я не знаю, что делать. Не знаю, почему велено удалить его и никому не рассказывать.

Откуда у него этот снимок?

Сиротин контролировал обеих женщин: няню и вдову Камиля, следил за нами и участвовал в похищении Соню. А теперь прислал доказательства, что через пять месяцев после гибели Камиль оставался в живых. Как минимум пять.

– Кто-то звонил? – раздается позади голос.

Оборачиваюсь: на меня внимательно смотрит безопасник. Возможно, давно наблюдает. И видел, как меня трясет у окно, как я хожу. Как ухожу, чтобы позвонить.

– Нет, это я звонила.

Он все еще с подозрением смотрит.

Телефон жжет карман, каждую секунду напоминая, что за фото я получила. Теперь на сто процентов уверена, что Соню похитили из-за Камиля.

Кто-то знал, что она его родная дочь.

Не от Алины, нет. Он очень долго создавал впечатление что бесплоден. Теперь я понимаю, что они фальсифицировали не только мои документы. Свои тоже. И Титов помог ему. Не только со мной пошел на нарушения. Он и для Камиля приготовил обследование, согласно которому тот бесплоден.

А настоящие документы, которые обнаружила позже Смолянская, он спрятал. Раз они вообще существуют, скорее всего, они были настоящими и поначалу их не скрывали.

Потому что Камиль не ощущал опасности.

Но потом что-то случилось

Что-то страшное, что его испугало.

И он поменял планы.

Они все спрятали, опасаясь чего-то. Но не были уверены на все сто, иначе не поехали бы на Байкал.

Камиль просто пытался защитить нас!

Фрагменты мозаики в моей голове встали в общий пазл. Вот какого не хватало кусочка – того, что Камиль оставался жив! О, теперь я все понимаю. У меня нет доказательств, но они и не нужны, потому что логичная история и это фото – подтверждают все!

Камиль, когда решил завести ребенка, обратился к Титову.

Не знаю, почему именно меня выбрал – может, я ему просто понравилась? Об этом уже только Камиль скажет. Он выбрал меня мамой, захотел, чтобы я выносила, но скрывал это.

Потому что я не могла стать донором и суррогатной мамой по закону.

С этим ясно.

Поначалу он не ощущал угрозы.

Но затем что-то произошло. Я уже носила ребенка. Камилю угрожала серьезная опасность и он испугался за нас. Меня спрятать он уже не мог. Может не успел. Или не хотел привлекать внимание ко мне, зная, что с ним может что-то случиться, и тогда мне уже никто не поможет с малышом, и мы просто погибнем.

Он сделал проще.

Титов по его просьбе изъял все материалы о моей беременности из системы, оставив только информацию, что когда-то я была донором. Задним числом фальсифицировал обследование Камиля, которое говорило, что он бесплоден и ребенок был полностью донорским – от неизвестной матери и неизвестного отца.

И тогда мы с Сонькой стали всем неинтересны.

Его семье… И его врагам.

У меня остались документы по беременности, где информации о донорстве не было вообще. Что-то оттуда исчезло. В клинике информации не осталось в принципе, и нас с Камилем связать не могли: он когда-то просто обследовался, а я просто сдала ооциты, да еще и за другие даты…

Никто не мог заподозрить.

Никто.

Только оригиналы где-то хранились еще. Либо Титов оставил их для себя – только зачем? Либо не учел чего-то, и они всплыли без его участия.

Где же Смолянская их нашла? И за что от нее избавились? За то, что лезла не в свое дело? Врагам не понравилось, что она подобралась слишком близко к правде?

Только как они сами об этом узнали?

В какой момент? Прижимаю пальцы к вискам, пытаясь думать. Быстрее, Нежина, от этого может зависеть спасение твоей дочери!

Если моя гипотеза верна, враги Камиля не знали, что Соня его родная дочь до недавнего времени. Иначе бы похитили ее раньше. То есть, они узнали это после того, как Смолянская нашла бумаги.

Убили ее, чтобы получить документы, а их не оказалось в машине? Тогда бы они этого не узнали, она уже их спрятала.

Я снова что-то упускаю.

Но чувствую – правда уже близко.

Настолько, что могу прикоснуться, если протяну руку.

Мне уже открылось, что Камиль был жив. Может быть, откроется что-то еще. Только я никак не могу понять, стоит делать так, как сказал Сиротин – никому не доверять, ничего не говорить, сидеть тихо, или наоборот, удвоить усилия?

Но когда приезжает Мирослав, решаю не торопиться. Во всяком случае, не сегодня, когда я ничего не соображаю.

– Эля, – он выходит из машины.

Вместо того, чтобы наорать, крепко прижимает к себе. Затем отпускает, с тревогой осматривая с ног до головы. Ему важен каждый сантиметр моего тела. Особенно внимательно он осматривает лицо и одежду.

– Он ничего тебе не сделал, милая? Он тебя не обидел?

Мне вдруг становится трудно дышать. Я понимаю, что он спрашивает. И какой смысл вкладывает в слово обидел…

– Нет.

Избегаю смотреть в глаза Миру, он это замечает.

– Ты сама не своя, – с сожалением говорит он.

Да, совсем другая с тех пор, как мы стали близки. Ему это не нравится, я улавливаю сожаление… Но разве это не нормально?! Моя дочь исчезла!

Он меня не укоряет, но этот безмолвный флер неудовольствия я ощущаю постоянно.

Мирослав ведет меня к машине.

Только в салоне я замечаю, как продрогла и устала. Здесь становится легче и возвращается разум – я что, собираюсь утаить от Мирослава информацию о том, что Камиль был жив? Информацию, которая может помочь моей дочери?

Но что-то держит, мешает сказать.

Съеживаюсь на сиденье, пряча лицо в ладони. Нужно прийти себя после встречи и шока.

– Чего он хотел?

Трясу головой.

Избежать расспросов не удастся.

– Зачем ты пошла одна? – злится он.

Что-то рассказать придется. Иначе мне не поверят и выглядеть будет слишком подозрительно.

– Он позвонил и сказал прийти одной… На меня помрачнение нашло, я просто хотела к дочке, – выдыхаю я, не покривив душой ни на грамм. – Прости… Прости меня. Обещаю, если еще раз повторится, я сразу позвоню тебе.

– Ты понимаешь, что он мог сделать с тобой все, что угодно? Похитить, убить…

Смотрю в пол, ощущая, как краснеют щеки. Если бы он решил похитить меня, чтобы отвезти к Соне – я бы сама согласилась.

– Что ему было нужно?

Это я и себе с трудом могла сформулировать.

– Не знаю.

– Он требовал денег? Чего-то просил? Что, Эля?

– Он забрал мои сережки, – признаюсь я.

Перебираю в уме все, что еще мы делали, о чем говорили, и не понимаю – зачем нам было встречаться? Поговорить и прислать фото можно было дистанционно. Но тогда что?

– Сережки? – морщится он.

– Я сама не понимаю. Все ему предлагала, спрашивала, что нужно. Он попросил серьги, просил не дергаться, ничего не делать, и через несколько месяцев Соню вернут.

– Он так и сказал?

Молчу.

Самой бы вспомнить точные слова. Или это я хотела услышать, что ее вернут, а он имел в виду что-то другое?

– Не помню, – судорожно вздыхаю я.

– Может быть, он забрал сережки, чтобы показать их Соне? Нас пытаются сбить со следа, запугивают, чтобы мы ничего не предпринимали, понимаешь?

– Не знаю, – я начинаю плакать.

Как жаль, что нет никого рядом, кто бы все объяснил.

Я вынуждена блуждать в потемках и рисковать.

– Мирослав, прошу тебя… Скажи, что было на той записи в квартире? Там же было что-то, что вы скрываете, да? – я поворачиваюсь, рассматривая побледневший профиль. – Прошу…

– А он сам ничего не сказал?

Голос сдавленный, глухой.

– Умоляю, – все, что говорю я. – Мирослав!

Голос становится сырым и ломким, как бывает от настоящих эмоций, сильной боли. Мирослав вздыхает.

– Их забирал другой человек.

– Что? – застываю от страха, пульс начинает колотиться в ушах.

– Няню и Соню увозит другой человек. Няня его не знала или боялась.

– Господи, нет… – от лица отливает кровь.

Вот что это значило, когда он сказал, что выходит из игры!

Его заменили кем-то другим! Возможно, заметили что-то подозрительное в поведение – например, излишнее сочувствие к жертвам, или просто срок пришел. Теперь слова Сиротина стали понятны!

– Он приходит, у них начинается конфликт с Сиротиным. На няню прикрикивают, она торопливо собирает вещи. Ее заставляют уйти с ним и с ребенком.

Он мрачно замолкает.

Я чувствую, есть еще что-то дальше. Мирослав не все рассказал.

– Сиротин остается с двоими. У них была драка, его пытались убить.

– Боже… – шепчу я.

– Ему удалось отбиться. Вопрос, что он хотел от тебя?

Я молчу, оглушенная. Если бы я сразу знала об этом… О, эти его слова о предательстве, предупреждения никому не верить, даже близким. Я подумала тогда о Варе. Но ведь и с Мирославом тоже нельзя быть откровенной на все сто.

Я не знаю, что происходит и что еще от меня скрывают!

– Взял только серьги, они дешевые. Сказал, что Соня в безопасности, только не со мной… Ты думаешь, это правда?

Я спрашиваю с жаром, Мирослав игнорирует мои слова.

– Может, жучок тебе влепил? – спокойно, словно сам с собой рассуждает он. – Тебе надо переодеться. Пойду переговорю.

Он выбирается из машины, и идет к дому.

Досмотр почти закончен. Начальник охраны направляется к авто вместе с Мирославом.

– Он здесь был, – сообщает он. – Эля, у кого были ключи от вашей дачи, кто о ней знал?

– Какая разница, – бормочу я.

Формальные вопросы. Они за мной следили и все обо мне знают. Он сломал замок и здесь провел последние сутки после конфликта на квартире.

– Вам нужно переодеться.

– Нет! – выкрикиваю я. – На мне ничего нет… Какой в этом смысл?! За каждым моим шагом следили! Телефоны прослушивали! Меня все предали, в моем доме был враг! Они и так все обо мне знают, какой в этом смысл?!

– Эля, успокойся, – просит Мирослав.

– Я хочу, чтобы меня отвезли домой, – убито шепчу я. – Не знаете, что делать, так оставьте меня в покое. Это лучше, чем создавать видимость работы!