Глава 31

Он приседает на корточки и профессионально обыскивает, проводя по ногам ладонями. Встает, разворачивает меня лицом. Автоматически я приподнимаю руки, невысоко, до уровня груди, то ли сдаваясь, то ли пытаясь защититься.

– Кто вы? – шепчу я, сбиваясь от волнения.

Я вижу только силуэт: высокий мужчина в ветровке с капюшоном, надвинутом на глаза. Широкоплечий, со спортивной фигурой – лицо в тени, я вижу только подбородок и губы.

Не реагируя, он продолжает обыск: проводит по бокам.

– Я не вооружена! Перестаньте! – сжимаюсь я в комок, спиной упираясь в стену.

После проводит по шее и напоследок запускает пальцы в волосы на затылке, словно хочет меня поцеловать. Замирает. Мы на одном уровне и смотрим друг в другу в глаза. На лицо попадает немного света, и я вижу, что это он.

Парень с фоторобота.

– Я ищу не оружие, – хрипловато говорит он, и убирает руки.

Когда он отступает, комок напряжения в животе расслабляется. Но руки я все еще держу перед собой. Сердце отчаянно бьется, но я пришла сюда и намерена идти до конца за своей дочкой и ничто меня не остановит.

– Микрофона на тебе нет. Ты действительно одна? Или тебя кто-то ждет?

Так он микрофон искал…

– Я одна, – говорю я, стараясь не замечать, как дрожат руки. – Как вы сказали. Мне нужна Соня. Где она?!

Он молчит и смотрит, сунув руки в карманы.

С каждой секундой становится страшнее, потому что я понимаю, что он позвал меня не просто так. С какими-то другими целями, не чтобы отдать дочку или рассказать, где она!..

– Твою дочь увезли, – на лице появляется рельеф мышц, словно он сильно сжимает зубы. – Не бойся, с ней ничего не случится. Просто ты ее не увидишь.

От слов все умирает внутри.

– Что это значит?

– Ничего не делай. Никуда не лезь. Тогда, возможно, получишь дочь через время. Если будешь продолжать советь везде свой нос, как ты делаешь несколько месяцев, это не доведет тебя до добра.

– Что? Вы говорите про Камиля? – с ног до головы меня окатывает жаром, и голова начинает кружиться еще нестерпимее.

– Да.

– Дело не в завещании?

Он отталкивает меня к стене. Не сильно и не больно. Скорее прижимает спиной к стене, чтобы пришла в чувство. Подается вперед, сокращая дистанцию.

Мы снова так близко…

Сиротин смотрит в глаза нехорошим, жестким взглядом.

Отрезвляющим.

Руки упираются в плечи, между нами несколько десятков сантиметров, и этот взгляд…

– Ты слышала меня?

– Я хочу знать, где моя дочь… – выдыхаю я, с надеждой рассматривая его безжалостные глаза.

В них нет сострадания. Этот человек четыре года держал на контроле Алину, спланировал и организовал похищение ребенка. Я не знаю, кто он. Но это не друг.

– Она у вас? – продолжаю я. – Соня – у вас?

– Нет, – ответ разрезает меня на части.

Физически ощущаю накатывающую истерику: еще немного и начну рыдать, выть и драться с ним. Зря я пришла одна. Кажется, ему нечего противопоставить. Если бы со мной была охрана, его бы взяли. И никуда бы он не делся: рассказал все, что знает. А так я могу только договариваться с ним и молить.

– Что произошло в квартире? Что там произошло сегодня?

– Вы ее нашли, – прищуривается он.

– Я была там утром. Мне не показали запись, что там случилось?

Пауза.

– Ее забрали вместе с няней. Я больше не буду их охранять. И я советую тебе – не лезь в это. Веди себя тихо, и жди. Ты не справишься, не найдешь ее сама. За тобой следят. Ты только навлечешь на себя веду, как ты уже сделала, когда начала искать правду.

Все это время он смотрит мне в глаза. Но тут я замечаю быстрый взгляд на губы.

– Я заплачу вам, если поможете вернуть дочь… Сколько хотите.

– У тебя нет денег, мне известно о тебе все, – он проводит пальцами по щеке, задевая мочку уха. – Отдай мне сережки.

– Что? – провожу пальцами по уху. – Они почти ничего не стоят… Это мамины. Обычное серебро.

– Отдай их, – повторяет он.

Он мог попросить деньги. Но просит сережки. Они правда достались мне от мамы – простой серебряный четырехлистный клевер, слегка потемневший от времени. Повседневное украшение. Она носила их не каждый день, но они были ее любимыми.

Расставаться с ними слишком больно. Это как память о ней, все равно, что отдать фото, где мы вместе.

Беспрекословно снимаю их, и вкладываю ему в руки.

– Зачем они вам?

Сережки он прячет в нагрудный карман.

– Чтобы показать моей дочке? Не молчите, прошу вас! Скажите хоть что-нибудь!

– Мне нечего тебе больше сказать. Я выхожу из игры. На моем месте больше не окажется таких добрых людей, которые тебя пожалеют и предупредят. Не лезь, если хочешь пережить это время. Это максимум несколько месяцев. Просто подожди.

– Я не смогу без дочки… И она не сможет без меня.

Он молча наблюдает за мной.

Мое тело превращается в кусок льда при мысли, что я хочу сказать дальше. Нет, я не хочу этого делать. Правда не хочу.

Но впервые я об этом задумалась сегодня днем.

Когда поняла, что Мирослав и его люди мне не помогут.

Нет никого на этом долбанном свете, кто смог бы помочь вернуть дочку. Но этот человек видел ее, долго был рядом, он может знать, где она… Он может дать подсказки.

Может помочь.

– Если вам не нужны деньги… – я сглатываю, меня трясет, и он это видит. Между нами сантиметров двадцать. Спиной я прижимаюсь к стене, а он рассматривает мои перепуганные глаза. – Наверху есть кровать…

Это совсем не то, что я хотела сделать, вернувшись сюда. Практически в родовой дом. Покинутый и запущенный. Не спать с незнакомцем ради спасения моей дочери. На кровати, где я беззаботно когда-то валялась, болтая ногами.

А теперь…

Представляю, как она будет скрипеть в выхолощенной пустоте холодного дома. Как мне будет тоскливо и одиноко.

Темные глаза не меняются – такие же загадочные и непонятные.

Он ведь может просто так согласиться…

Просто, потому что молодой и здесь я, привлекательная молодая женщина, предложившая ему прямо. Поэтому может сказать: «Давай», и отвести меня наверх.

А сделав дело, просто уйти, не попрощавшись.

Оставив меня ни с чем и с раной в душе.

Без любимой дочери.

С необходимостью жить дальше с этим.

Он наклоняется ближе, рассматривая губы. Предложение кажется ему заманчивым – вижу по взгляду. Мои губы его влекут, но, когда Сиротин в очередной раз смотрит в глаза, я вздрагиваю. Настолько стальной и жесткий его взгляд.

Замираю, не понимая.

В нем словно идет борьба.

Непонятная мне.

Я его и зову, и отталкиваю одновременно.

Сжимаю кулаки, ощущая, как ногти ранят кожу. Этот взгляд невыносим. Я дышу слишком быстро от страха и волнения, и это не может от него укрыться.

– Ты дрожишь, – хрипловато произносит он.

Ощущаю его дыхание на губах. Он так близко… Изо всех сил вжимаюсь спиной в стену, так, что лопаткам больно. Тоже мне роковая соблазнительница. Я его боюсь больше, чем хочу.

Он это знает.

Проводит пальцем по подбородку, поднимая навстречу, и неожиданно впивается в рот упоительным поцелуем.

Целуется он хорошо и нежно.

Словно ослабил свои внутренние цепи. Совершенно ошеломляющий поцелуй. Похож на глоток воды умирающего от жажды. На самоотрешенный акт отчаяния.

В поцелуе больше страсти, жизни и эмоций, чем можно себе представить.

Сиротин отрывается от моих губ и смотрит в глаза.

Я не двигаюсь от страха, меня словно парализовало от мужского напора. И я боюсь, что Сиротин принял сделку. И в постели будет таким же, как сейчас. У него взгляд совершенно поплывший, с поволокой. Рот приоткрыт, он часто дышит, словно не целовался, а глубоко нырял и только сейчас вынырнул с глубины.

Словно у него давно такого не было.

И за этой поволокой страсти все равно виднеется стальной каркас. Твердость во взгляде.

– Ты сладкая девчонка, – шепчет он. – Но мне тебя нельзя.

Он отпускает мой подбородок.

И талию – я даже не заметила, как он меня схватил во время поцелуя. От этого я едва не съезжаю по стене – ноги становятся такими слабыми. Я всегда считала себя слишком взрослой, чтобы лишиться чувств от поцелуя, но сейчас именно это едва не произошло.

– Я не смогу вернуть тебе дочь. Прости. Будет нечестным с моей стороны переспать с тобой.

Последние слова – он как будто издевается. Насмехается точно. В глазах легкая ирония и вместе с тем бешеный жар. Ему нравится идея насчет кровати. Но он ее гонит. Не хочет. Ему нельзя.

– Где… Соня? – слабо спрашиваю я.

– Не ищи ее. Будь умнее.

– Помогите мне!

Я вцепляюсь за рукав. Он легко отцепляет мои пальцы.

– Прости, девочка. Тебе никому нельзя верить. Даже близким…

Вспоминаю Варю. Это ведь он через нее подсунул няню. Пальцы соскальзывают с куртки, но цепляются за его ладонь, мы неожиданно беремся за руки.

Я не хочу, чтобы он уходил сейчас!

– Постой! Это ты заставил мою подругу меня предать?

Он перехватывает мою ладонь. Чуть сжимает, словно тоже не хочет отпускать. Это только иллюзия: так он избавляется от моей хватки. Просто задерживается на секунду.

– Ее почти не пришлось заставлять. Никому не верь. Поняла? – он невесело, с намеком, улыбается, высвобождает руку и уходит к проему, исчезая в темноте, как призрак.

– Стой! – кричу я.

Но остаюсь на месте.

Он ясно дал понять: не ходи за мной.

Не задавай вопросов.

Никуда не лезь.

Я не знаю, зачем он приходил, для чего мы встретились. Он предупредил, обвинил, что я виновата в том, что лишилась дочки и принуждает сидеть тихо и просто ждать, чтобы не стало хуже.

Я не знаю, кто он. Не знаю, на чьей стороне.

Эта встреча не продвинула меня ни на сантиметр.

Мой мир разрушился.

Я только сейчас это осознала. Он медленно рушится уже несколько месяцев, а я не обращаю на это внимания.

И вот он наконец рухнул.

И погреб меня под осколками. Лопатками опираюсь на стену и ощущаю, что не могу идти. Ноги подгибаются от страха, и колени совсем слабые. На губах горит жадный поцелуй.

Его нет.

Ушел.

Растворился в темноте.

И я осознаю, что нахожусь черт знает где, совершенно одна и обратной электрички сегодня не будет. Нужно позвонить. Только в запястьях такая сильная слабость, что телефон едва не роняю, а пальцы дрожат. Экран светится в темноте белым светом.

Нет связи.

– О, черт… – бормочу я.

Телефон падает, а я так слаба, что не могу наклониться. Смотрю через темную прихожую в кухню, на черный в темноте, а на самом деле темно-синий плафон на потолке, и понимаю, что сил больше нет.

Двигаться, молиться, жить.

Зачем он приходил? Я наделась, смогу получить надежду. Дать ему то, что он хочет. А он отказался от денег, от меня, ему не нужно ничего, что я могу предложить. Не нужно.

Ощущаю, как по щекам стекают слезы.

Это была моя последняя надежда.

Последняя.

После которой тотальный тупик.

В прохладном воздухе слезы ощущаются горячими. Кожа остыла, я продрогла насквозь, просто не чувствую это. Плачу и не хочу ничего делать: бороться, идти дальше, искать телефон и звонить Мирославу. Все то я хочу, дойти до цветного дивана в гостиной, на котором я когда-то валялась девчонкой в солнечных летний день и чувствовала себя счастливой, и свернуться на нем, теперь холодном, калачиком.

Но даже дойти до дивана больше нет сил.

Съезжаю по стене на корточки, пряча лицо в ладони. И рыдаю, как маленькая девчонка.

Я действительно была готова на все. Предложить ему деньги и драгоценности, пойти с ним наверх, уйти с ним, если бы он только захотел и поманил сведениями о дочке…

Только он ничего не захотел.

– За что, – рыдаю я так горько, что больно слышать.

От этого становится еще больнее. Никогда я не ощущала себя настолько покинутой и одинокой. Я как будто впервые сдалась с момента, когда Соня пропала… Осознала, что потеряла дочку и надежды нет.

Телефон звонит сам.

Экран загорается, на упавшем телефоне имя Мирослава. Только руку протянуть, но я бездумно смотрю, как беснуется мобильный.

Не знаю, что ему сказать.

Даже думать об этом не хочу.

Он будет орать на меня. В прошлый раз ему не понравилось, что я ушла. Он был в гневе и сделал мне выговор. Что будет на этот раз – когда Мирослав вернулся и не нашел меня дома, боюсь представить. Меня нет уже давно. Скоро и меня начнут искать, что похитили.

Нужно ответить.

А я боюсь.

Я понимаю это так отчетливо: страх и нежелание говорить с Мирославом. Он все равно ничего не даст: не сможет утешить, успокоить, помочь. Зато отругает, когда узнает, с кем я встречалась за городом. Одна. Рискнула своей жизнью. Меня могли похитить, убить. Сделать что-то еще.

Не говоря о том, что я сама предложила.

Но об этом Мирослав никогда не узнает. Я ему не скажу.

Телефон умолкает и через несколько секунд снова начинает трезвонить. Мирослав настойчиво перезванивает.

Нужно ответить.

Через страх.

Тянусь к телефону и сердце начинает отчетливо стучать в горле. Что со мной? Мирослава я боюсь так же сильно, как Сиротина… И помню, о чем он предостерег: никому не доверять. Мирославу верить тоже нельзя?

Провожу по экрану дрожащими пальцами.

– Алло… – выдыхаю я.

Ожидаю взрыва.

Но Мирослав спокоен, спрашивает даже нежно, словно беспокоится за мое состояние:

– Дорогая, где ты?

Так говорят с не совсем здоровыми людьми, которые неожиданно выкидывают фортели. Которым не доверяют, которых опекают.

– Мирослав, мне очень плохо… – выдыхаю я.

Продолжать сил нет. Я просто тихо плачу.

И думаю, что Алину сводили с ума, наверное, так же. И говорит со мной Мир, как и с ней тогда. Снисходительно и мягко, как говорят с не совсем здоровыми людьми.

– Где ты, милая? Просто скажи. Мы сразу приедем.

– На даче.

– Что?

– На моей даче, – повторяю я.

– Я еду к тебе, там безопасно?

Безопасно ли?

– Не знаю.

– Никуда не уходи. Если что-то насторожит или испугает, сразу же звони в полицию.

Я усмехаюсь.

Что может меня испугать? Все самое страшное уже случилось.

– Я встречалась с ним, – шепчу я.

– Что? С кем ты встречалась?

– С тем, кто забрал Соню. Я его видела.

– Сейчас приеду, – отрывисто и четко произносит Мирослав, и в ухо бьют резкие гудки.

Роняю ненужный телефон, закрываю лицо руками. Мне не страшно в темноте и одиночестве – я рыдаю по дочке, разбитым надеждам, своему изболевшемуся сердцу.

И мне совсем не хочется, чтобы Мирослав ехал сюда.

Все, что между нами было, те ростки, которые успели прорости, несмотря на короткое время до того, как все случилось… Все уничтожено.

Сиротин дал прорости этим сорнякам.

Но теперь я Мирославу не верю.