Глава 30

– Мы думаем, этот человек украл личность Сиротина.

– Как это возможно? – бормочу я.

– Воспользовался его документами. Доказательств нет, версию проверяем, но уже известно, что военный архив был утерян и на проверки потребуется время. Совершенно точно: он военнослужащий, был в горячей точке, вероятно, был сослуживцем Сиротина. Воевал в спецназе. Либо был из разведки или вспомогательных войск, которые в то время там присутствовали. Учитывая навыки, сложно еще что-то предположить.

– Зачем он украл документы? – не понимает Мирослав.

– Мотивы не установлены. Вероятно, опасался трибунала или по похожим причинам.

Или не хотел возвращаться домой под своим именем, думаю я.

И сразу вспоминаю Камиля из рассказа Мирослава. Как он не хотел ребенком возвращаться в дом, где его бьют и никто не любит.

Я снова смотрю на фотографию парня.

Сиротин.

Какие тайны ты скрываешь? Кто такой, и зачем тебе моя дочь?

– Сейчас разыскиваем мать и бывшую невесту Сиротина. Возможно, это что-то даст. Эля, вам лучше ехать домой. Сейчас мы вплотную занимаемся расследованием, и…

– Я буду только мешать, – с сожалением вздыхаю я.

– Я отвезу ее, – решительно заявляет Мирослав.

У меня нет сил спорить. Да и не нужна я здесь больше. Сони здесь нет.

– Я хочу увидеть записи.

– Позже, Эля, – обещает безопасник и выходит из авто.

Мирослав заводит машину.

Обратно возвращаемся не торопясь, хотя сюда летели, не считаясь с движением на дорогах.

– Эля… – начинает он, заметив, что я безучастна.

– Не надо.

Не нужно снова меня успокаивать. Я устала от этого.

Мирослав вздыхает, но сосредотачивается на вождении, не пытаясь меня расшевелить.

Отрешенно смотрю в окно.

Мимо проплывает чужой, враждебный мир, который до черта мне не нравится. Страшно представить, что чувствует мой ребенок один. Мысли возвращаются к тому, что сказал Мирослав.

– А где он был все это время? – спрашиваю я.

– Что? О чем ты?

– Вспомнила про Камиля. Где он был, когда сбежал из дома?

По лицу Мирослава пробегает тень, кажется, он пожалел, что рассказал об этом.

– Не помню, – пожимает он плечами, зрительного контакта нет, потому что он смотрит на дорогу. – Просто слонялся на улице, поселился на каком-то чердаке. Не важно.

К брату сочувствия не видно. Конечно, это дела давно ушедших дней. Но почему-то мне жаль Камиля. А ему, брату, нет. Это ощущается в эмоциях, с которыми Мир о нем говорит.

– Вы не ладили, да?

– Не всегда, – вздыхает Мирослав. – Камиль… Знаешь, он с самого детства был слишком жестким, пожалуй. Никого не прощал. Ну и между нами сложились скорее деловые, чем братские отношения.

Он провожает до квартиры и выясняется, что даже охранника нет. Все снялись, чтобы участвовать в штурме пустой квартиры.

– Побудешь одна? Мне нужно ехать… К вечеру вернусь и постараюсь кого-нибудь прислать к тебе пораньше, хорошо?

Пожимаю плечами.

– Все равно никто не позвонит. Мы уже это поняли.

– Никому не открывай. Я пришлю охранника, как только кто-то освободится.

Оставаться одной не страшно вопреки убеждениям Мирослава. Он целует меня в щеку и торопливо уходит, оставив в пустой и непривычно страшной квартире.

Прохожу по комнатам, с болью глядя на вещи Сони.

Сажусь на диван и застываю в статичной позе.

Где ты, доченька?

Снова тупик.

Обхватываю голову руками и смотрю в пустоту. Мужчинам быстро надоедает успокаивать женщин, так уж они устроены. Не все будут сидеть рядом и держать за руку.

И сейчас я этому только рада.

Устала выжимать что-то из себя: слова, эмоции. Хочу просто сидеть, устало смотреть в пустоту, погрузившись в мрачные, убивающие все живое, мысли.

Кто ты такой, солдат?

Кто ты такой?

Нервные окончания будто отключились. От усталости или шока. Я ничего не ощущаю, только холодное дыхание на губах и боль в плечах – слишком долго сижу в одной позе.

Снова не получилось.

Мы снова ее не нашли.

Достаю телефон и смотрю на фото. Мне так и не сбросили записи с камер из той квартиры. Только обещают. И начинает казаться, что от меня что-то скрывают. Может быть, что-то ужасное. Оберегают от страшной реальности, помня, какую я закатила истерику.

Этот парень с фото… Он всегда на шаг впереди.

Фото все, что у меня есть.

Откуда ты взялся?

Он следил за мной, когда я еще об этом не подозревала. Как волк шел по следу. Я его ни разу не видела. Он сидел в машине под моим фонарем ночами, а я не подозревала.

Что произошло в квартире? Что от меня скрыли?

Встаю на свинцовые ноги.

Не могу сидеть на месте. И идти некуда, брожу по комнате, как раненая кошка, нигде не в силах найти убежище.

Не верю, что этот молодой мужчина провернул все в одиночку.

Это просто исполнитель.

На свежем фото ему от силы тридцать.

Четыре года назад ему было лет двадцать-двадцать шесть. Он только отвоевался и вернулся на гражданку, а может и еще раньше. Он не мог все просчитать и реализовать один. Контролировать столько лет Алину, подготовить такой масштабный план.

Он просто исполнитель.

Уверена.

Тот, кто контролирует женщин, руководит похищением, снимает квартиры и собирает устройства, которые невозможно отследить.

Но не он главный враг.

Есть кто-то над ним, который руководит всем. И когда-то ненавидел Камиля люто и безжалостно. Без личной ненависти и жажды мести такого не наворотить…

Звонок раздается, когда за окном темнеет. Уверенная, что это Мирослав со звонком об охраннике, бреду в коридор, где оставила сумку, и достаю телефон.

Номер не определился.

– Да?

– Привет, Эля.

Мужской, приятный баритон продирает до самого сердца. Словно кто-то располосовал грудь до сердцевины.

Я никогда не слышала этот голос.

Но сразу поняла, кто это.

– Где моя дочь?!

Хочу выкрикнуть, а получается жалкий полузадушенный шепот, полный страха.

Он молчит, но трубку не бросает.

У меня голова идет кругом.

– Где ты? – наконец раздается спокойный голос.

Сердце начинает биться в горле. Бросаюсь к окну, но под фонарем его, как раньше, нет.

– Я дома… – сглатываю, потому что при мысли, что он может сейчас прийти, страшно и тело покрывается мурашками. – Дома.

– Ты одна?

– Да, – обреченно говорю я.

– На что ты готова?

Молчу.

На что я готова? Пугающий своей сутью вопрос.

На все, но пока он не позвонил, осознавать это было не так страшно.

– Чего вы хотите? – задыхаюсь я от волнения. – Денег? Я готова заплатить сколько скажете. Откажусь от наследства. Сделаю все, чего бы вы не захотели. Только скажите.

– Я хочу с тобой встретиться.

Несколько секунд не дышу.

– А моя дочь?

– У меня нет твоей дочери. Но есть информация. Если хочешь, приходи, я тебе расскажу, что случилось с твоей дочкой. Никому не говори об этом, включая Мирослава Новака.

– Куда мне прийти?

– Ты помнишь, где твоя дача? Я буду ждать тебя там.

– Что? Моя дача?

– Ты должна быть одна. Иначе дочь свою ты больше не увидишь.

Он бросает трубку, оставляя меня в смятении.

– Что мне делать? – бросаю быстрый взгляд на часы. Семь вечера. Электрички в дачный поселок ходят до одиннадцати. Но соваться туда в это время – безумие. Половина дач заброшены. Там полно бродячих собак и бомжей.

Я даже мысль не успеваю закончить…

Сомневаюсь и одновременно начинаю собираться. Потому что знаю: скоро вернется Мирослав или пришлют охрану. И тогда я не смогу уйти.

Знаю, что неразумно.

Но они не могут найти мою дочь.

И не пойти я просто не могу после того, что он сказал: иначе ты ее никогда не увидишь. Выкладываю из сумки медицинские документы. Схватив ключи и свой телефон, быстро спускаюсь во двор, надеясь, что успею.

Мне удается ускользнуть незамеченной, и я тороплюсь к вокзалу. Ловлю такси. Через полчаса я уже там, покупаю билет. И только оказавшись в электричке, немного успокаиваюсь и начинаю думать.

Чего он хочет от меня? Пальцы на сумке белеют. Я бы позвонила Мирославу, но боюсь последствий. Если вместо меня к даче подъедет Мирослав со своей охраной, я навсегда могу потерять след дочери.

Со мной уже несколько раз это было с тех пор, как ее похитили. След, вспышка надежды, разочарование, отчаяние и боль. И с каждым разом переживать это все сложнее. Все мучительнее. И с каждый разом все больше понимаешь – и не мыслями, а всей кожей – я что угодно сделаю, лишь бы эта пытка остановилась.

А если меня выманивают, чтобы тоже похитить?

Несколько секунд я смотрю в темное окно на ели, проносящиеся мимо электрички. Если меня похитят к ней – я не буду сопротивляться.

Такое решение я приняла.

Болезненное и жгучее, застревающее комом в горле. Но я хочу к дочке – моей любимой, родной дочке, которая без меня пропадет.

Когда электричка останавливается на станции, я выхожу, покрывшись мурашками с головы до ног. Свинцовые ноги едва слушаются. На улице холодно. В электричку входят последние пассажиры: несколько старух и дед с граблями. Это жители с ближайших дач. Моя дальше. Там почти никого нет.

Неподалеку светится окно смотрителя станции.

За домиком начинается тропинка.

Поежившись, шагаю в темноту. Здесь нет освещения, и чем дальше, тем страшнее. Вдалеке вой – тоскует кем-то брошенный пес.

За городом ночью и так прохладно, и совсем могильным холодом веет от леса, который выглядит черной громадой в стороне от тропинки. Здесь на меня могут напасть. Одичавшие собаки, недобрые люди. Я иду быстро, понимая, что и в финале путешествия ничего хорошего не ждет.

– Сонька, Сонечка, – бормочу я, пытаясь набраться сил.

Когда думаю о дочке – страх уходит. Остается только желание рваться вперед и появляются силы для борьбы.

Когда-то мы ходили по этой тропинке с бабушкой и мамой.

А сейчас я иду одна.

Тропинка скользкая и сырая, а в моем воображении здесь всегда было солнечно и тепло. А по краям росли малиновые кусты, ах, как пахла спелая малина в летний полдень! Как было хорошо: я прыгала по тропинке, как кузнечик, а позади шли родители и бабушка, судача о соседях и урожае. Я знала. Что мы придем, обязательно будет пикник и папа разведет мангал. А бабушка нальет вкусного прохладного компота из земляники… Как далеко те времена. Я вспомнила их только сейчас, когда иду в холоде и страхе. Моя жизнь настолько была трудной и запутанной, что за все время приятные воспоминания меня не посещали…

Как мне их не хватает.

Любимой семьи. Но оказалось, что семья у меня есть – есть родная дочка. И был мужчина, от которого она родилась. Пусть не так, как у всех. Но у меня есть и всегда была семья.

Тропинка приводит меня в главной улице.

Улица Мира. Одно название. Она делит небольшой дачный поселок на две половины. Сейчас он почти покинутый – незаметно вымер за пятнадцать лет. В домах нет огней, на улице людей. А когда-то я с другой ребятней бегала до поздней ночи, а днем мы ходили за земляникой в лес, не боясь заблудиться или плохих людей, и с кем-то из старших ходили купаться на пруд. Однажды туда прилетели лебеди. Это одно из ярких воспоминаний моего детства.

Где все это?

Я иду по мертвой улице полуразрушенных домиков.

Детских голосов здесь теперь почти нет. Мы выросли, а новых не приехало. Мне жутко. Может, в детстве – и теперь в моем воображении, здесь когда-то было обжито и хорошо. Теперь здесь можно снимать фильм про апокалипсис.

Наш дом в конце улицы. И неожиданно в одном из дальних домиков я вижу свет. Не в нашем. Это через несколько домов от нашего. Когда-то там жил председатель дачного кооператива, наверное, и сейчас там живет. Все еще приезжает, хотя внуки выросли и поселок опустел. Должно быть сейчас это старик около восьмидесяти, он и в детстве казался мне пожилым… Но я помню его суровым и справедливым, всегда готовым прийти на помощь, человеком. И этот слабый огонек в окно меня успокаивает.

Здесь есть люди. Не только я и он.

Я иду по дорожке, озираясь.

Он в доме? Или следит за мной со стороны? А может быть, он просто хотел проверить, насколько легко я поддаюсь на давление, приеду ли?

Останавливаюсь перед покосившейся калиткой.

У нас небольшой дом с мансардой. Без отопления, зимой здесь не жили. На мансарде стоял двуспальный диван с несколькими толстыми одеялами, комната была утепленной и ночевать там можно было до октября спокойно. Мы жили там с бабушкой.

Внизу кухня, комната родителей и небольшая гостиная с пристроенной кладовкой и верандой.

Я не была здесь с детства.

Сад зарос, но вымощенная еще дедушкой тропинка осталась.

Раскидистая яблоня, сливы, абрикосы. Когда-то еще росла малина, но, наверное, вымерзла. Кусты смородины, наоборот, разрослись. Когда-то дедушка мечтал выкопать пруд, но не успел.

Почему я сюда не приезжала?

Наверное, от боли. От утраты родителей, бабушки с дедушкой. Постепенно я осталась одна, когда меньше всего была к этому готова. В детстве у меня была любящая семья, где все друг за друга горой. Я думала, так будет всегда. Реальность внесла свои коррективы, напомнив, что ничего вечного в этом мире нет.

С оформлением дачи были какие-то проблемы, которые нужно было решать. И за нормальные деньги ее не продашь. Да и чтобы подготовить к продаже, все равно нужно было приехать. У меня не было времени и сил. И выдержки.

Да, пожалуй, я не приезжала сюда от боли.

И боль же меня сюда привела.

Останавливаюсь на мощеной дорожке, рассматриваю темные окна-глазницы покинутого дома. Говорят, родные стены помогают, но у меня появилось чувство опасности. Словно это место давно занято другими, опасными людьми и больше мне не принадлежит.

Он смотрит на меня?

Медленно, со страхом подхожу к крыльцу. Нападает ступор, шаг страшно сделать. Но я наступаю на скрипнувшую ступень, положив ладонь на перила. На них вздулась краска. Они уже не гладкие, как раньше.

– Здесь кто-нибудь есть? – тихо, несмело зову я.

Поднимаюсь на веранду.

Она открытая, сюда попадает лунный свет. Я вижу каждую деталь: крючки на стене, когда-то бабушка вешала сюда пустые лукошки и пучки трав, собранных в лесу. Пряную душицу, дикую мяту. Сушила связки смородиновых веточек. Пустая скамья, на которую ставили ведра с водой, а осенью с грибами, которые пахли ярким грибным запахом и землей, покрыта пылью и мелким лесным мусором. Повсюду валяются прошлогодние сухие листья из фруктового сада.

Дверь в дом открыта. Хотя не должна.

Я помню, что в последний раз мы уезжали отсюда почти в полном составе осенью. Консервировали дом, готовили его к зиме. Может быть, сюда влезли воришки или бомжи и жили здесь зимой. Если бы дом разграбили, вещи бы, которые не понадобились, валялись бы везде – мамина скатерть, и наша одежда, все, что не понадобилось ворам. Очень хочется в это верить. Это безопасные мысли. Но в глубине души я понимаю, кто меня там ждет, внутри.

– Эй, – идти страшно, а свой голос успокаивает.

Пусть слабый и испуганный, но успокаивает. Я тянусь к ручке двери, вся напряженная. Прислушиваюсь к звукам, но не слышу ничего, чего не бывает в ночном лесу.

Приоткрываю дверь, за которой ничего.

– Кто здесь? – севшим шепотом спрашиваю я, сердце колотится в груди, как сумасшедшее.

Если бы не дочь, я бы немедленно сбежала.

Осторожно переступаю порог, нащупываю выключатель. Щелкаю, но ничего не происходит.

После улицы впереди облако чернильной тьмы.

В темноте передо мной кто-то есть – там что-то двигается. Я вздрагиваю, едва не вскрикнув. И через секунду понимаю, что это мое отражение – напротив входа стоит трюмо с высоким зеркалом.

Раньше его здесь не было. Оно стояло в гостиной. Его сюда перетащили.

На несколько секунд это парализует меня. Зрение становится тоннельным – я вижу только это дурацкое зеркало и то, что перед ним. Поэтому не замечаю призрака слева. Понимаю, что там кто-то есть только после того, как меня хватают за руку, разворачивают и впечатывают лицом в стену, словно преступницу.

Даже вскрикнуть не успеваю.

Все так быстро произошло: и ничего не успела сделать.

Стою, одной ладонью упираясь в стену рядом со щекой, вторая заломлена за спину. Мужчина наклоняется, я ощущаю, как грудь прижимается к лопаткам.

– Ни слова, – шепчет он на ухо.