Глава 16

Мы почти не разговариваем. Его ладонь едва касается моей спины, в его движениях нет привычной силы, нет привычной решительности. Когда мы входим в номер, я замечаю, как он останавливается у порога. Его взгляд цепляется за кровать. Я тоже поворачиваю голову, и на миг дыхание сбивается. Простыня все еще чуть сбита, словно кто-то только что встал.

Я понимаю, что мы думаем сейчас об одном и том же.

Что в этой кровати Лебедев брал меня.

Жестко. Собственнически. Страстно.

Тень недавней близости становится ощутимой, словно в воздухе остался запах чужих прикосновений.

Я не смотрю на Германа, но чувствую, как он замирает, напрягается всем телом. Его молчание становится тяжелым. Он ничего не говорит, не задает ни одного вопроса, но напряжение между нами становится ощутимым на физическом уровне. Оно давит, как плотный влажный воздух перед грозой.

Я делаю шаг вперед, ломая паузу.

У нас и так мало времени.

– Тут будет неудобно, – произношу я ровным голосом, как будто оправдываясь, хотя Третьяков не требовал объяснений. – Лучше пойдем в гостиную.

Он не возражает. Молча кивает, соглашаясь не только со словами, но и с негласным решением: мы не будем больше говорить о том, что произошло здесь.

Я иду вперед, стараясь дышать ровно, не оборачиваться, не замедлять шаг. В гостиной я приглушаю свет, оставляя только торшер у стены, и показываю на кресло, предлагая ему присесть. Герман не спешит. Садится осторожно, как человек, готовящийся не к отдыху, а к сложному испытанию. Его лицо по-прежнему спокойное, но это спокойствие натянутое, почти искусственное. Я вижу, как напряжены его пальцы, как он сцепляет руки в замок, словно пытается удержать себя от лишнего движения.

Я подаю ему стакан воды, он берет, но не пьет. Просто ставит на столик рядом, будто решил, что это уже часть сеанса.

– Откинься на спинку, – тихо прошу я, показывая, что он может почти лечь в кресле. – Да, лучше еще ниже. Тебе будет удобнее.

Герман повинуется без лишних слов. Не из покорности – из осознания, что теперь все должно быть по моему плану. Он откидывается на кресле, сцепив руки на животе и устремляя взгляд в потолок.

– Что именно стирать? – спрашиваю я.

– Все, что касается моей игры за спиной Лебедева, – произносит он глухо, как будто сам себе. – Переговоры. Подготовка. Сомнения. Договоренности с третьими лицами. Все ходы, которые он не должен знать. Я должен верить, что веду с ним честную сделку. Что это обычное партнерство. Без задних мыслей. Без измен.

Я сглатываю, ощущая, как будто внутри меня медленно сжимается пружина.

– В прошлый раз так же было? – неожиданно спрашивает он. – Я так и не вспомнил, как ты это провернула.

Он коротко усмехается, по-прежнему смотря в потолок.

– Это уже неважно, – выдыхаю. – Что насчет меня?

На этот раз Герман переводит взгляд. Смотрит прямо на меня.

– Я могу сделать сейчас звонок, и после сеанса тебя спрячут, увезут в безопасное место.

– А потом? Опять прятаться? Теперь не только от тебя, но и от Лебедева.

Я качаю головой. Я устала от такой жизни.

– Тогда можно оставить как есть, – произносит Герман. – Лебедев не тронет тебя, у него пунктик насчет женщин, и ты напоминаешь ему погибшую жену. На тебя нет никакого компромата, его люди не найдут на тебя ничего плохого.

– А наша связь?

– О ней никто не знает. Кроме Барковского.

– А Марианна?

– Она не знает о нашем прошлом, она вообще плохо понимает, что происходит.

– Но ревнует, – бросаю, не подумав. – Ладно… Я вообще имела в виду другое, когда спрашивала о себе. Меня тоже стирать?

– Делай, как считаешь нужным, – говорит он негромко. – Но… я не хочу забывать тебя. Снова.

Я отворачиваюсь, делая вид, что что-то ищу в кармане. Я больше не продолжаю этот разговор, да и смысла в нем мало. Не уверена, что смогу проделать так много работы за один сеанс. Поэтому я не собираюсь трогать наши общие воспоминания. Но я все равно зачем-то спросила об этом. И ответ Германа врезается прямиком в сердце.

Закрыв глаза, я медленно выравниваю дыхание и начинаю сеанс. Все происходит немного иначе, чем в ту самую ночь. И мои мотивы теперь другие. Тогда я сделала это, чтобы спасти себя. Теперь я спасаю его.

Сердце стучит, как у пойманной птицы. Но пальцы не дрожат. Это главное. Я встаю за спинку кресла, обхватываю его голову ладонями и склоняюсь к самому его уху.

– Герман… – шепчу я. – Слушай только меня. Только мой голос. Я здесь. Ты в безопасности. Все остальное неважно.

Он не отвечает. Только выдыхает с хрипом. Я чувствую, как напряжение уходит из его шеи. Он сдается. Отдает себя мне, как тогда, в прошлый раз, когда я стерла из его жизни наше «мы».

Я провожу пальцами по его вискам медленно, круговыми движениями, массируя правильные точки, как меня учили. Его кожа горячая, как будто внутри него пылает огонь.

– Закрой глаза… вот так… Дыши со мной… Вдох… выдох…

Мой голос становится единственным звуком в комнате.

– Сейчас ты слышишь только меня. Все остальное исчезает. Нет Лебедева. Нет напряжения. Нет планов. Только тишина. И ты.

Я провожу ладонями вниз, к его плечам, легонько сжимаю его мышцы. Он стонет, почти неслышно, но я чувствую, как он расслабляется. Поддается. Он уже не Герман, холодный и расчетливый. Он – просто человек, уставший до боли.

– Все, что касается твоей игры… – продолжаю я, наклоняясь ниже, почти касаясь губами его щеки, – все, что ты скрывал от Лебедева, уходит. Растворяется. Стирается навсегда.

Я чувствую, как его пальцы сжимаются в кулаки. Он сопротивляется. Где-то в глубине инстинкт борется. Я опускаюсь на колени рядом с ним, беру его руки в свои и прижимаю к своей груди.

– Ты не один. Я рядом. Доверься мне.

Он вздыхает. Словно падает в бездну.

– Ты совершенно честен с ним. Ты партнер. Ты ничего не скрывал. Все было открыто. Все шло по плану, как на переговорах.

Я повторяю как мантру, вкладывая в каждое слово всю силу своей воли. И я чувствую, как происходит сдвиг. Как будто тумблер щелкает внутри. Сначала через сопротивление. Потом – четко и идеально.

Я снова касаюсь его лица – нежно, кончиками пальцев, обрисовывая скулы, губы, линию бровей. Он даже не вздрагивает. Он под моей властью. Усыплен и уязвим.

– Алина… – выдыхает Герман, не открывая глаз.

– Ты ничего не расскажешь Лебедеву, – шепчу. – Потому что ты ничего не знаешь.

Я провожу рукой по его волосам так, как когда-то в другой жизни.

– Ты только партнер. Ты пришел с миром. Все остальное – неправда.

Пауза. Он замирает. Молчит. Словно уже принял это как свою истину.

Я отстраняюсь на шаг, проверяя, как он дышит. Ровно. Глубоко. Он в трансе. Я больше не говорю, давая себе время успокоиться. Так проходит несколько мгновений, после чего он постепенно приходит в себя. Как будто возвращается из глубины, откуда почти невозможно выплыть. Его веки дрожат, пальцы слегка подрагивают, а дыхание становится рваным. Герман поднимает голову. Его взгляд ищет, остро и цепко. Он смотрит на меня, пытается распознать, кто я и почему я все еще здесь.

И вдруг замирает.

Медленно, почти осторожно, он протягивает ко мне ладонь.

– Ты осталась, – говорит он хрипло.

Его пальцы касаются моей щеки, замирают на коже.

– Я помню тебя, Алина…

– Тише… – я беру его руку в свою, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. – Ты сейчас можешь быть нестабилен. Постарайся не…

Но он не слушает.

Он уже подается вперед. Его губы находят мои, и поцелуй выходит сдержанным только в первое мгновение. Дальше он обрушивается на меня с силой, в которой сконцентрировались часы, дни, месяцы запретов. Он впивается в мои губы с голодом, которому давно не давали воли. Его ладони не просто касаются, они исследуют, хватают, прижимают, будто он хочет вжать меня в себя, запомнить на уровне мышц, кожи, костей.

– Ты все правильно тогда сказала, – произносит он над моим ухом. – Я хотел уничтожить все, хотел доказать себе, что ты больше ничего не значишь. Что я могу отдать тебя другому…

– Ты отдал.

– Я знаю.

– Герман…

Я пытаюсь поймать его руки, потому что начинаю теряться. Во времени, которое сейчас стоит слишком дорого. И в ощущениях. Я соскучилась по нему. По его запаху, по весу его тела, по безжалостной настойчивости, от которой дрожит все внутри. Я говорила себе, что могу без него. Убеждала, что это просто зависимость. Воспоминание. Иллюзия. Но сейчас это перестает иметь значение…

– Я хочу тебя, – шепчет он в мои губы. – Всю. Чтобы это точно осталось.

– Хочешь стереть его следы?

В его глазах пылают огни. Он скалится, сдерживая эмоции, которые я зажгла в нем одной лишь фразой, но справляется с собой. Его широкая ладонь ложится на мой подбородок и направляет к себе. Становится ясно, что со словами покончено. Его взгляд темнеет и становится хищным. Я дышу его желанием, которое затуманивает рассудок окончательно. Герман проводит ладонью по моему животу, потом выше, обходит грудь, затем резко возвращается и сжимает ее, большим пальцем задевая сосок, заставляя меня выгнуться навстречу.

Когда он наваливается на меня, я чувствую его всего: каждую линию, каждый изгиб мускулов, каждый миллиметр горячей кожи. Это напоминает захват. Уверенный, жадный. Он больше не ласкает, он забирает. Стирает то, что позволил случиться в этом номере с другим мужчиной. А я подаюсь навстречу, будто наконец отдаю то, что так долго прятала под слоями страха и контроля.

– Два года, Алина, – бросает он с рыком. – Два года я не мог дотронуться до тебя.

Он смотрит мне в глаза. Молча. И в этом взгляде все. Животная тоска, гнев, желание и даже страх. Страх потерять меня снова.

– Молчи, – приказываю ему и кладу палец на его губы. – Ты еще не отошел после сеанса. Ты потом пожалеешь, что сказал лишнее.

Его губы дергаются, но я не даю ему ничего добавить.

– Лучше возьми меня.

Это действует.

Молниеносно.

Герман освобождается от лишней одежды и делает это одним сильным толчком. Я вскрикиваю, но не от боли, а от ярости ощущения: слишком резко, слишком глубоко, слишком реально. Герман не дает мне времени толком привыкнуть, двигается сразу жестко, с напором, словно теряет контроль.

– Ты не осознаешь, что натворила тогда, – бросает он, вбиваясь в меня и замирая, наблюдая, как я пытаюсь справиться с ощущениями и разобрать его слова сквозь туман желания. – Я подыхал и не понимал, в чем причина. Что со мной… Ты вырвала кусок моего сердца, а я даже не знал, откуда это жуткая пустота.

– У меня не было… – Воздуха не хватает, дыхание становится роскошью, но я заставляю себя договорить: – Не было другого выбора.

– Выбор есть всегда, малышка. Ты могла сказать мне, что хочешь уйти.

– Я говорила…

– Да? Ты уверена? Или это были только намеки?

– Ты все равно не отпустил бы.

– Думаешь?

– Я чувствую. И сейчас тоже… разве ты можешь разжать руки и отпустить меня?

Герман замирает, вглядывается меня несколько секунд, и за время этой паузы между нами не спадает накал, в комнате даже становится жарче.

– Ты разве хочешь этого? – спрашивает он, а его глаза затягивает порочный сумрак.

Я делаю глубокий выдох, хватая губами жар его разгоряченного тела, и медленно качаю головой.

– Нет, – признаюсь.

– Нет, – повторяет он.

И насаживает меня на себя снова и снова, уводя глубже, выше, дальше. Его рука скользит под мою поясницу, прогибая меня, подавая навстречу. Он сам задает ритм, и я ему подчиняюсь. Без остатка.

– Ты моя… – шепчет он в ухо, срываясь. – Ты всегда была…

Я цепляюсь за него, ногти вонзаются в его спину, он сдавливает мои бедра, держит крепко, будто хочет вдавить в диван. Нас больше не двое. Мы сливаемся. Горячие, мокрые, глухие к миру. Его губы находят мои, потом шею, потом снова губы. Это становится пыткой, сладкой и мучительной. Я извиваюсь, подставляясь, раздвигая бедра шире, а он входит с толчками, каждый из которых выбивает воздух из груди. Внутри все горит, все пульсирует. Я теряю себя в ритме его движений, в сбитом дыхании, в звуках, которые сами срываются с губ.

– Еще… – прошу я. – Не останавливайся…

И он не останавливается. До последнего. До того, как все разлетается на искры. Я взрываюсь в его руках, выгибаюсь, теряя сознание от силы оргазма. Он следует за мной с рыком и жаркой волной, которая обрушивается из прошлого и затапливает все вокруг без остатка.