Глава 20

Лебедев как будто собирается уходить, чтобы не тревожить меня. Или не тревожить себя. Не спать в одной постели с девушкой, которая явно не настроена на близость. Но в конце концов он остается. Он раздевается у кровати, не зажигая свет, а я вскоре перебираюсь к нему. Иначе это будет совсем плохо выглядеть. Я подхватываю с полки мягкую футболку и надеваю ее на голое тело, потом подхожу к кровати с другой стороны и ныряю под одеяло.

Я закрываю глаза и стараюсь не прислушиваться к шорохам. И собственным мыслям. А там постепенно набирает высоту паническая волна. Я не знаю, что происходит с Германом. Где он вообще? Он здесь? Он жив? Роман проигнорировал вопрос о нем, а я побоялась переспрашивать. Хотя сейчас меня волнует только это.

Страх умеет отрезвлять.

А мне на физическом уровне необходимо увидеть Германа. Иначе я так и не смогу вдохнуть полной грудью.

– Алина, – зовет Роман, и я чувствую, как матрас прогибается под его массивным телом, когда он наклоняется ко мне. – Возьми.

Я распахиваю глаза и вижу перед собой раскрытую ладонь Романа. Я ничего не понимаю и перевожу взгляд на его лицо.

– Она рассасывается, – подсказывает он, и я наконец догадываюсь, что в его ладони лежит таблетка. – Это чтобы уснуть.

Он сам находит мою ладонь и вкладывает в нее лекарство. Я чувствую округлые края пилюли и послушно подношу ладонь к лицу. Секунду раздумываю, понимая, что могу только сделать вид, но ничего не принимать. Но я ведь правда не смогу заснуть… А мне нужен сон, чтобы не посыпаться. Чертовски нужен. Да и что мне может дать Лебедев? Зачем ему врать? Если у него есть плохие мысли на мой счет, то в доме полно его людей, которые могут силой заставить меня хоть целую горсть проглотить сразу.

– Спасибо, – бросаю и кладу таблетку на кончик языка.

Она оказывается почти безвкусная, только крошится быстро, и появляется ощущение, что откусил кусочек мела.

Но она помогает. Это становится очевидно через несколько минут, когда в голове вместо беспокойных мыслей появляется приятная тяжесть. Она постепенно растекается по всему телу, словно меня укрыли увесистым прохладным одеялом.

Я выключаюсь.

Совершенно.

Без рывков и мелатониновых провалов.

Прихожу в себя я тоже так, словно кто-то нажал кнопку питания. Я открываю глаза и понимаю, что Роман сгреб меня в объятия и подогнул под себя. Я чувствую его повсюду, и он пока что спит. Я осторожно двигаюсь, чтобы выбраться на волю. Хорошо, что Роман вымотался за последние дни, это помогает не разбудить его.

Мы пересекаемся только через полчаса, когда я уже успела переодеться и привести себя в порядок. Он смотрит на мой силуэт сонным взглядом и лениво отрывает голову от подушки.

– Только не говори, что ты жаворонок, – стонет он.

Я улыбаюсь и смотрю на наручные часы.

– Я просто проголодалась.

– Почему ничего не заказала?

– А я не знаю как…

– Ты серьезно? Веди себя здесь как хозяйка – вот и все.

Легко сказать.

Но я киваю и разворачиваюсь к двери.

– Тогда жду тебя внизу, – произношу.

– Ты вот так бросишь меня?

– О да. Я по утрам жестока.

Я слышу его смешок.

Я выхожу в коридор и понимаю, что вообще не запомнила планировку дома. Вчера я ходила здесь в прострации и едва держала себя в руках. Но я сразу нахожу лестницу и спускаюсь на первый этаж, там интуитивно нахожу столовую. Никого не приходится звать, две девушки из персонала сразу показываются в проеме.

Лебедев тоже не заставляет себя ждать. Он спускается на завтрак и смотрит, как я намазываю джем на тост.

– Что? – спрашиваю его.

– Ничего, просто смотрю… Ты не отрезаешь корочки, – замечает он после паузы.

– Это преступление?

– Нет, – он усмехается, но явно задумывается о чем-то своем.

В его настроении что-то меняется, что-то фонит… Я сбиваюсь и вдруг понимаю, в чем может быть дело.

– Это твой дом? Не арендованный?

– Да, мой.

– И давно он тебе принадлежит?

– Лет пять. – Лебедев отвлекается на девушку, которая приносит кофе и блюда.

Пять лет.

Его супруга еще была жива…

И она, естественно, бывала здесь.

И, может быть, даже сидела на моем месте.

И срезала корочки.

Я отворачиваюсь к окну, делая вид, что любуюсь садом, но внутри все сжимается. Все это так странно… вывернуто наизнанку. Ведь каждый из нас что-то ищет в прошлом. Роман потерял свою жену и теперь словно хочет вспомнить ее через меня. Вспомнить утраченную любовь. Те чувства и переживания.

А я как будто свои уже вспомнила.

Я думаю о Третьякове каждую минуту.

– Босс, – бросает охранник, который появляется рядом со столиком.

Лебедев кивает, и он кладет на стол папку. Охранник сразу уходит, а Роман просматривает первый листок и начинает хмуриться. Наконец он отрывает взгляд от папки и внимательно смотрит на меня.

– Ты гипнолог? – спрашивает он.

Я выдерживаю его напряженный взгляд.

– Да, – киваю.

– Почему не сказала мне?

– Ты не спрашивал, – я пожимаю плечами и откидываюсь на спинку кресла. – Нужно было?

– Это очень редкая профессия.

– Прям как твоя.

Лебедев берет паузу. Он сканирует мои реакции, а я думаю о том, что передо мной израненный, переживший большую трагедию мужчина. Это помогает справиться со страхом и напряжением.

– Тебя это смущает? – спрашиваю его прямо.

– Не знаю, – произносит он задумчиво. – Ты что-то использовала…

– Гипноз? С тобой? Нет, конечно. Для этого нужны особые условия.

– Какие?

– Ты должен довериться мне, позволить и самое главное – сказать, какого результата ты ждешь.

– А если я не умею доверять?

– Не умеешь? Или разучился?

– А есть разница?

– Это либо травма, либо выбор. Это большая разница, Роман.

Роман проводит пальцем по краешку белоснежной чашки, в которой остался остывший кофе.

– Видно, ты еще и психолог, – он коротко усмехается, но в его глазах зажигается усталая грусть, граничащая с разочарованием.

– Я не читаю тебя, Рома. Не анализирую…

– Разве это можно контролировать?

– У тебя же есть оружие? И что, ты теперь на лбу каждого человека представляешь мишень?

– Бывают такие дни. – Он постукивает пальцами по столу и чуть наклоняет голову набок.

– Бывают, – соглашаюсь. – Такой день был, когда ты вытащил меня из воды. Тогда да, я увидела, как тебя это зацепило. Прошлось по нутру… Но для этого не нужно быть психологом, достаточно обычного сочувствия.

– Спасибо, что не жалости, – язвит он.

Он отворачивается к окну, и я понимаю, что он не хочет ругаться, но это сильнее его. Я тоже беру паузу, переключаясь на завтрак. Хотя все мысли заняты Лебедевым. Он наверняка сейчас пытается понять, можно мне доверять или нет. Под моими ногами тонкий лед, усыпанный осколками.

Через некоторое время Лебедев откладывает приборы, вытирает руки полотняной салфеткой.

– Я обещал тебе, – произносит он, – что ты увидишь Барковского.

Я поднимаю на него глаза.

– Если не передумала, это можно сделать сейчас.

Конечно, я не передумала. Хотя понимаю, что мне придется непросто.

Лебедев встает из-за стола и ведет меня к главному выходу. Он не прикасается ко мне, не предлагает руку, просто идет рядом, чуть впереди, как будто все еще держит дистанцию после неприятного разговора.

На улице пахнет глицинией и солью. Солнце уже высоко, обжигает белый фасад. Мы минуем большую террасу, выходим к боковой дорожке, которая приводит к гостевому дому. Он не такой роскошный, как хозяйский, но все равно просторный. Светлые стены, ставни, крытая веранда. И грозные, угрюмые охранники у входа. Один из них сдержанно кивает Лебедеву и нажимает кнопку на брелоке.

Дверь открывается. Мы входим внутрь.

Нас ведут по короткому коридору и провожают в отдельную комнату с высоким потолком и большим окном, затянутым плотной тканью.

Барковский здесь.

Он сидит на стуле, привалившись к спинке, будто отдыхает. Но в его позе легко прочитать напряжение. Он собран, будто ждал, что кто-то войдет, но точно не я.

Он удивлен. На миг – всего на долю секунды – в его глазах появляется настоящая эмоция, почти растерянность. А потом он резко собирается. Меняет позу. Поворачивается ко мне другим плечом. Тем, где рубашка цела. Прячет лицо в полутени, чтобы я не увидела синяков на скуле, рассеченной губы, крови, запекшейся на воротнике.

Но я вижу.

Каждую деталь.

И это как удар.

– Как самочувствие? – холодным голосом спрашивает Лебедев.

– Я в порядке, – отвечает Барковский.

Я машинально киваю и сжимаю пальцы в кулак, чтобы не выдать дрожь.

– Я просто хотела убедиться, – произношу на выдохе.

И я надеялась, что Герман тоже здесь. Я до сих пор верю, что он где-то рядом. Поэтому прислушиваюсь к каждому шороху. Я вглядываюсь в Барковского, потому что он все-таки слишком напряжен. Мы застали его врасплох? Это не похоже на него. В этот момент я ловлю что-то в его взгляде: короткое движение бровей, почти незаметный наклон головы, словно он хочет что-то сказать. Или предупредить. Но я не успеваю разобрать.

Металл.

Жуткий, раздирающий звук, как будто по железу провели когтями.

Нет, хуже. С таким звуком срывают тяжелые ворота с петель.

– Вниз! – доносится чей-то агрессивный выкрик.

Я не успеваю ничего осознать, но в следующее мгновение чья-то рука отталкивает меня в сторону. Я падаю на пол. Мужчины хватаются за оружие. Все вокруг переходит в резкий, пугающе стремительный темп: приказы, крики, топот ног, разбивающееся стекло.

– Увести ее! – доносится голос Лебедева сбоку.

Я оборачиваюсь, вижу, как его уже оттягивают двое охранников к другому выходу. Закрывают своими телами. А другой охранник, которого послали мне на помощь, резко меняет траекторию и подскакивает к Барковскому. Он подхватывает, поддерживает под плечо. Бабушка тяжело поднимается, хромает, но не сопротивляется. Наоборот, торопится.

Секунда.

Другая.

И в комнату врываются еще мужчины. Я не успеваю даже закричать, как один из них – в маске, с четкими военными движениями – резко хватает меня за плечо и прижимает к себе.

– Тихо! – Короткий рывок, и мы уже у выхода.

Он тащит меня по коридору, оборачивается, что-то командует. Крики становятся громче и злее. Стрельба раздается в нескольких метрах. Адреналин зашкаливает, и я даже не пытаюсь сопротивляться.

Мы вылетаем на улицу.

Солнце все еще яркое, но оно уже не греет, а слепит, как прожектор. Все искажено. Все движется, звенит, дышит страхом. Из-за мельтешения хочется зажмуриться. И кажется, что даже кипарисы дрожат от ударов и криков. На улицу буквально выплескивается лютая доза тестостерона, которая сминает. Кровь стучит в ушах. Оглушает…

Мужчина, сжавший меня, закрывает своим телом, когда где-то совсем рядом раздается еще один выстрел. Он подтаскивает меня вперед и дергает дверь фургона, который я успеваю заметить в последнее мгновение. Он с силой кидает меня внутрь, сам ныряет следом, и дверь с глухим хлопком закрывается.

Следует резкий рывок, машина больше никого не ждет и срывается с места. Я не удерживаюсь и падаю на пол между сиденьями, инстинктивно прикрывая голову. С трудом поднимаюсь на локте, сглатываю и сквозь шок ощущаю прикосновение. Мужские сильные пальцы касаются моего плеча, будто проверяют, цела ли я.

Я замираю. Даю себе секунду на осознание, потому что уже знаю, что это он, и только потом запрокидываю голову.