Глава 19

Наши дни

Конечной точкой маршрута после того, как приземляется самолет, становится загородный дом. Машина выруливает с широкой трассы, и асфальт под колесами сменяется гладкой плиткой частной дороги, уводящей нас все дальше к холмам пригорода Стамбула.

Город с его шумом, плотным воздухом и ритмом мегаполиса остается позади. Вокруг сгущается закат, окутывая местность в теплое янтарное свечение, и я ощущаю, как мой пульс глухо стучит – в висках, в груди, в кончиках пальцев.

Мы поднимаемся выше и выше, и перед нами открывается сумасшедшая панорама. С этой высоты виден кусочек Босфора, будто вырезанный из глянцевой открытки. Я замечаю дом, огромный и немного вычурный, как полагается в этих краях. Его фасад со множеством больших окон, отражающих пылающее небо, отделан в теплых тонах песчаного камня, а за ним тянутся деревянные террасы, увитые глицинией.

У въезда в дом нас встречает человек в униформе. Он открывает массивные кованые ворота и без слов кивает. Потом распахиваются другие двери, стучат колесами чемоданы… Охрана ведет нас внутрь, и я оглядываюсь. Смотрю на роскошные кипарисы и золотые блики на воде и чувствую ветер, который будто хочет усыпить.

Но я не сплю.

Я помню, кто сейчас лежит в машине без сознания.

Хотя Герман уже должен был прийти в себя…

И Барковский. Что с ним сейчас?

Я больше не видела их, как мы вышли из самолета.

– Добро пожаловать, – говорит Лебедев, когда мы входим в дом.

Больше у него нет времени на общение, он отлучается по делам, а один из его помощников пытается навязать мне экскурсию по дому.

– Просто покажите, где здесь можно отдохнуть, – бросаю ему.

Мы минуем просторные интерьеры, наполненные светом и роскошью, и выходим к высоким двойным дверям хозяйской спальни. Я скрываюсь за ними и даже не оглядываюсь по сторонам. Вместо этого прохожу к окну и слежу за тем, что происходит на улице. Машин становится больше, вдалеке паркуются еще два седана. Из них выбираются грозные мужчины, которые только усиливают мою тревогу.

Я не отхожу от окна. Прячусь за занавеской, словно это может спрятать и мои мысли, и дрожь внутри. Вижу, как мужчины в черных костюмах курят, переговариваются, иногда смеются, и от этого смеха становится только страшнее.

Я чувствую себя слабой и уязвимой в чужом доме, в другой стране, в этой ситуации. Моя реальность раскололась, когда я увидела, как Германа и Барковского, двух самых опасных и жестких мужчин из всех, кого я знала, выбросили из их мира. Надломили, как хрупкую мебель в дешевом отеле. Как будто это было несложно.

Я выдыхаю и отхожу от окна. Слышу, как кто-то стучит в дверь – ровно, вежливо, почти бесшумно.

– Да, – отвечаю, собираясь с силами.

Дверь открывается.

На пороге появляется женщина. Строгая, с идеальной осанкой и гладко зачесанными волосами, убранными в тонкий пучок. Она проходит внутрь, и ее каблуки почти не издают звука по ковру.

– Добрый вечер, Алина, – произносит она уверенно, по-деловому. – Я ассистент господина Лебедева.

Она не называет свое имя, и это выглядит так, словно мы видимся в первый и последний раз. Я молча киваю. Даже не знаю, как к этому относиться. Но мне нельзя проколоться. Нельзя делать резких шагов. Нужно играть. Подыграть Лебедеву. Притвориться, что я в порядке, что принимаю правила игры, пока не узнаю, что происходит. Пока не найду выход.

– Я пришла с поручением, – продолжает она. – И с предложением.

Я смотрю на нее настороженно.

– Роман что-то просил передать? Я плохо соображаю после перелета, я не успела отдохнуть…

Она изображает сострадательную улыбку, но всем видом показывает, что разговор не получится отложить.

– Я постараюсь занять не так много времени, – отвечает ассистент. – Господин Лебедев принял решение. И счел необходимым, чтобы вы узнали об этом заранее.

Она делает паузу, словно дает мне время настроиться. Или собраться.

– Он не хочет прощаться с вами, Алина, – говорит она спокойно и ровно. – Он не воспринимает вас как случайную гостью.

– Да?

Я не знаю, как реагировать.

Почему этот разговор ведет она? А не сам Роман?

Или у владельцев огромных корпораций так заведено?

Это на самом деле хороший знак? Своего рода повышение? Не просто мимолетная связь в рамках курортного отдыха, а вакансия его постоянной спутницы?

– Он хочет, чтобы вы остались рядом. – Она смотрит прямо в глаза, не отворачиваясь. – На неопределенный срок.

Молчит. Потом добавляет:

– Разумеется, вы можете отказаться. Никто не держит вас здесь против воли. Мы понимаем, что последние часы могли впечатлить вас не лучшим образом.

Мы?

Нет, это все-таки чертовски странный разговор.

Я отворачиваюсь к окну. Закат почти угас, в небе остаются густые, тяжелые тени. Все кажется нереальным.

– Я не знаю, что сказать…

– Вам не нужно отвечать сейчас, – говорит она мягче. – Но вам нужно понимать, на что вы соглашаетесь, если останетесь.

Я киваю. Она берет это за согласие и открывает планшет. Как будто готовится провести инструктаж.

– Вам предстоит сопровождать господина Лебедева на закрытых встречах, деловых и неофициальных. Быть рядом на выездах, перелетах, переговорах. Полная конфиденциальность. Это абсолютное требование.

Я киваю, потому что она явно ждет моей реакции.

– Вы должны быть готовы к частым переездам. Иногда – внезапным. Условия проживания, безопасность, сопровождение – все будет обеспечено.

– Нужно будет подписать какие-то бумаги?

– Нет, Алина. Здесь все взрослые люди и понимают риски.

Звучит как угроза.

Или предостережение.

– И немного личной информации, – добавляет она после короткой паузы. – Не стоит заводить разговоры о его прошлом. Судьба его погибшей супруги – под запретом. Только если господин Лебедев сам заведет этот разговор. Это понятно?

– Предельно, – я снова киваю.

– Вы должны быть гибкой. Господин Лебедев не любит, когда ему перечат.

– Мне нужно побольше молчать?

– Нет, – отвечает она спокойно. – Он не терпит глупости. И пустых разговоров. Но остро ценит ум. Точность. Умение наблюдать. Он любит тишину. Смотрит документальное кино. Ходит по ночам, если не может спать. Терпеть не может, когда кто-то трогает его вещи без спроса.

Я все жду, что вот-вот прозвучит что-то из интимной сферы, его предпочтения или требования к моим умениям, но этого не происходит. Ассистент произносит еще несколько нейтральных фактов и, наконец, захлопывает обложку планшета.

– Вы ему нужны, – заключает она. – Но выбор за вами.

От меня не требуется ответ прямо здесь и сейчас, и я пользуюсь этой возможностью. Я выжидаю. Молча смотрю, как в спальню вскоре приносят наш багаж и другая женщина из персонала раскладывает вещи по местам. Я отлучаюсь в ванную комнату, но не могу заставить себя принять душ и переодеться. Вместо этого возвращаюсь в гостиную и занимаю место у окна, проваливаясь в низкое дизайнерское кресло. Так проходит еще час прежде, чем дверь снова открывается.

С улицы доносится свет фонарей, и этого оказывается достаточно, чтобы обрисовать высокий силуэт Романа. На нем теперь черная рубашка с закатанными рукавами и серые джинсы.

– Я здесь, – подсказываю, понимая, что он ищет меня взглядом в темной комнате.

Свет он не зажигает, словно решил, что я успела заснуть.

– Не спится? – спрашивает он и щелкает застежкой наручных часов, которые через секунду бросает на низкий столик. – Тут другой часовой пояс.

– Дело не в джетлаге, – я грустно улыбаюсь, – мы же оба это понимаем.

Лебедев кивает.

А я в этот момент жалею, что вокруг так мало света. Мне легче скрывать свои эмоции в сумраке, но и его реакции становится намного сложнее прочитать.

– Я вообще не думала, что все будет так, – продолжаю спокойным тоном.

– Ты сейчас о том, что произошло в самолете?

Он подходит ближе, встает напротив, но не вторгается в личное пространство.

– Не только, – отвечаю. – Но это главное, да. Мне до сих пор не по себе. Я, наверное, слишком впечатлительная.

– Прости, ты не должна была это видеть.

Я не отвечаю. Потому что да – «не должна была». Но видела.

– Я понимаю, ты не из этого мира, – продолжает он мягче. – Тебя пугает жестокость.

– Она пугает всех нормальных людей.

Лебедев застывает на мгновение, а потом усмехается.

– Ты теперь думаешь, что я не нормальный?

– Я не знаю, что думать. Я окончательно запуталась. Мне показалось, что ты из других мужчин. Что ты мягче, тоньше…

– Не костолом?

Я вдруг замечаю, что он разговаривает со мной как с малышкой. С теплой терпеливой интонацией, словно ждет, что вот-вот на мои глаза выступят слезы и ему нужно будет их унимать. И в его голосе нет даже намека на раздражение. Я решаю подыграть ему и шумно выдыхаю, а потом опускаю лицо, словно хочу найти ответы в своих ладонях, которые собрала в замок.

– Лина, я не костолом, – добавляет он и кладет ладонь на мои пальцы. – Но иногда нужно навести порядок. Жестко и доходчиво.

Лебедев опускается на колени рядом с креслом и смотрит на мое лицо. Его крепкие пальцы поглаживают мою кожу, очерчивая край золотого браслета на запястье. Я чувствую мужское тепло и запах, который теперь кажется навязчивым и тяжелым. Совершенно чужим. Роман переносит ладонь на мое бедро, уверенно раскрывая запах моего легкого летнего платья. Я едва сдерживаюсь, чтобы не свести ноги и не отодвинуться так сильно, что заскрипит спинка кресла. Нет, это не отвращение… еще нет… но тело протестует, ждет прикосновений другого мужчины…

– Ты слишком загналась, малышка. Иди ко мне.

Его вторая ладонь уходит мне за спину, и я понимаю, что через мгновение окажусь в его жарких объятиях. Он натолкнет меня на себя, и я проеду по сиденью, окажусь с ним лицом к лицу, а потом он поцелует меня, а его пальцы окажутся у меня между ног.

Я на рефлексах выставляю ладони, упираясь в его грудь, и пытаюсь судорожно придумать, что сказать.

– Рома…

Я впервые называю его так. И впервые отталкиваю.

– Говори, – произносит он. – Не бойся.

– Они живы? – эти два слова стоят мне столько сил, но еще больше стоят секунды, которые текут в ожидании ответа. – Барковский и… Третьяков?

Лебедев напрягается. Я чувствую, как внутри него что-то мгновенно сжалось. Как если бы я потянула за нитку, которую нельзя было трогать.

– Мне нужно знать. Меня выкручивает, понимаешь? Я не переношу насилие. А Барковский, он… он был добр ко мне в доме Третьякова. Он хороший человек.

– Добр?

– Многие в охране с пренебрежением относятся к таким, как я. А я ведь новенькая, я толком ничего не знаю.

Я не хочу говорить лишнего. Чем больше слов произнесу, тем больше шанс, что где-то появится несостыковка. Поэтому я резко замолкаю и делаю несколько выдохов, заполняя паузу. Лебедев тоже молчит, а я подаюсь вперед и утыкаюсь лицом в его грудь.

– Хочешь увидеть его? – спрашивает он вдруг.

– Что?

– Он жив. Если хочешь, можешь взглянуть на него.