Глава 18

Два года назад

Пальцы не попадают по нужной клавише. Вместо верхнего света зажигается тонкая полоска над столешницей.

Хотя так даже лучше!

Я все равно уже научилась ориентироваться здесь даже в темноте.

Я подхожу к холодильнику и забрасываю в бокал несколько кубиков льда, потом наливаю газированную воду и пью залпом. Сердце стучит так быстро, что отдается в ушах и создает странную мелодию вместе с постукиванием кубиков льда. Я двигаюсь рвано, поэтому бросаю бокал на столешницу, пока он не выпал из моей ладони.

Слышу за спиной мужские шаги и не оборачиваюсь. Не смотрю на него, больше все равно в апартаментах никого нет. Охране запрещено входить внутрь. Герман молчит. Он не умеет вести разговоры по душам. Но он пришел в себя, что уже хорошо.

– Вызвать врача? – спрашивает он, заполняя пространство напряженным баритоном с хрипотцой.

Я бросаю на него быстрый взгляд. Герман захватывает его в ловушку и сканирует каждый миллиметр на моем лице.

– Зачем? – спрашиваю его.

– Ты перенервничала…

– Я уже привыкла, – огрызаюсь, – я постоянно переживаю.

Я снова беру стакан с водой, чтобы чем-то занять руки и заодно замолчать. Делаю еще пару глотков, но чувствую, что ни черта это не помогает. Всего пятнадцать минут назад я была занята тем, что успокаивала Германа. Он схватился за оружие посреди ночи и едва не выстрелил. Ему приснился кошмар или, вернее, обычный день из его жизни, ведь в ней адреналиновые и кровавые приливы – далеко не редкость. Я до сих пор помню его мутный слепой взгляд, Третьяков озирался по сторонам, блуждая по стенам нашей спальни, и не узнавал меня. Я была для него чужаком в тот момент. Я даже поверила на несколько жутких мгновений, что не смогу достучаться до него и он нажмет на курок…

Как же тесно в груди.

Страх после пережитого не уходит, а лишь опускает холодные щупальца ниже. С горла к животу.

– Это произошло в первый и последний раз, – твердо произносит Герман.

– Ты не можешь такое контролировать…

– Я буду оставлять оружие вне спальни.

Я не могу сдержать усмешку.

– У тебя руки как оружие, – выдыхаю.

– Лина, – бросает Герман строго и делает шаг ко мне.

Его сильные ладони проходят по моим плечам, обнимают, притягивают к себе. Я утыкаюсь спиной в его грудь и машинально прикрываю глаза. Так хочется забыться и раствориться. Только это так дорого стоит… Я хочу уже отстраниться, но Герман подхватывает меня за талию и с легкостью разворачивает к себе лицом, потом шагает в сторону и усаживает на столешницу. Еще движение, и он вклинивается между моих бедер, заставляя развести их, а его губы находят лихорадочный пульс на моей шее. Он целует, примеряясь и обдавая жаром сильного стального тела.

– Нет, – шепчу и ловлю его подбородок ладонью.

– Не думай, не сейчас…

– Я больше не могу не думать, Герман.

Мой холодный голос действует на него. Третьяков отклоняется и смотрит на меня взглядом, с которым я не хочу встречаться. Я без того ощущаю, что он глядит на меня так, будто в следующий миг я исчезну. Не отойду. Не отвернусь. А исчезну. Растворюсь.

– Ты как будто собираешься бежать, – говорит он спокойно, почти холодно, но я чувствую, как у него внутри все напряглось. Как под кожей двинулись мускулы. Как в глазах вспыхнул металл.

– Нет, – вру. – Просто… думаю, что нам обоим будет лучше, если…

– Не будет, – обрывает он. – Не лги мне, Лина. Ты и сама знаешь, это не так.

Я отстраняюсь, но он остается близко. Почти не прикасается, только держит руки на столешнице по бокам.

– Я устала бояться, – шепчу я. – Сначала за тебя. Потом за себя. Мне иногда кажется, что впереди – только страх. Без права на что-то настоящее. Мы разве пара, Герман?

Мы отголоски чего-то, что давно должно было умереть.

Я не произношу это вслух, но эта фраза вдруг так ярко зажигается в моей голове. Как ответ, который я давно боялась себе дать.

– Мы вместе. Этого мало?

– Вместе? Тебя не было неделю, и ты всем видом показал, чтобы я даже не расспрашивала, где ты пропадал.

– Я был в другой стране. Решал вопрос.

– Решил?

Герман кивает.

– Но теперь ищешь мишень в нашей спальне? – Я поднимаю ладонь и накрываю его губы. – Не надо. Я знаю, что ты хочешь сказать. Что неделя выдалась напряженной и ты еще не отошел.

Я на пару секунд ныряю в темную глубину его взгляда, в котором действительно целая бездна усталости.

– Наверное, я вообще должна радоваться, – продолжаю. – То, что случилось, подтверждает твои слова. Ты схватился за оружие во сне, а не назвал меня чужим именем.

– Ты думаешь, я изменяю тебе? – Его взгляд мрачнеет.

– Я не думаю, а знаю, что на ваших встречах бывают девочки. Доступные женщины – такой же атрибут твоей жизни, как патрон девятого калибра.

Я подаюсь вперед, чтобы соскочить со столешницы и наконец почувствовать пол под ногами. Но Третьяков не дает, он порывисто обхватывает меня за плечи и удерживает на месте. Он замирает. Только дышит часто и тяжело. Как будто борется. С чем-то внутри.

– Что ты хочешь от меня услышать? – бросает мне Герман.

– Это так не работает…

– Я серьезно. Я не язвлю, я хочу услышать ответ, Алина. Просто скажи, чего ты хочешь.

– Ты же не обезьянка, чтобы повторять за мной.

– Я не умею, Лина. Я не знаю, как… правильно. Все, что знаю, – это как выгрызать, как защищать, как выживать.

– Но не любить.

От собственных слов становится горько. Третьяков замирает и не торопится бросать ответную реплику. А от молчания становится только хуже. Смысл произнесенного кристаллизуется и получает печать «подтверждено».

– А ты умеешь? – вдруг спрашивает Третьяков серьезно. – Разве это не миф, что все вокруг умеют любить?

Я отстраняюсь настолько, насколько позволяет его хватка. Его ладони продолжают крепко сжимать мои плечи, но не делают больно. Только злость все равно поднимается в груди.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Может, именно поэтому ты связалась со мной. С мафиози. Потому что жизнь на грани – единственное, что заставляет тебя хоть что-то чувствовать.

– Ты сейчас назвал меня холодной стервой?

– Нет, – качает он головой. Медленно. – Я сказал другое. И я знаю, что ты научилась быть такой не от хорошей жизни. Я видел дело.

– Какое дело?

Он наконец отпускает мои плечи и даже чуть отступает, обдумывая, что сказать дальше.

– Тебя проверяла охрана, – продолжает Третьяков. – Это обычная процедура, когда в моем окружении появляется новый человек. Но то, что я прочитал… – он замолкает, будто проверяет по моей реакции, стоит продолжать или нет, – я не смог это выкинуть из головы.

Я отвожу взгляд, сжимаю губы в тонкую линию. Я догадывалась, что он все знает, но не думала, что дойдет до разговоров по душам. Я вообще привыкла быть на другой стороне баррикад. Для этого у меня есть образование и специальный кабинет, куда приходят клиенты и рассказывают о своем прошлом, проблемах, травмах… Сама я никогда не стремилась в мягкое кресло, чтобы покопаться в собственном детстве рядом с другим человеком. Я даже наедине с собой не вспоминаю те времена.

– Это все в прошлом, – бросаю куда-то в пустоту.

– Детдом можно забыть? Попытку побега? Или то, как тебя взяли в семью и потом вернули обратно?

– Смотрю, у тебя было подробное досье. – Я прячусь за глупой улыбкой и чувствую, как сильные руки Германа находят мои запястья.

– Я как раз об этом. Ты отшучиваешься и отстраняешься.

Наверное, он прав. В какой-то момент эмоций становится так много, что ты учишься их отключать. И учишься просто принимать. Стерильные простыни, чужие руки, пустые обещания и эту вечную войну за место в комнате, в чужом сердце, в собственной жизни.

– Мы похожи, Лина. Чертовски. – Третьяков делает вдох, его голос становится ниже, теплее, будто ломается. – Мы оба умеем выставлять стену, манипулировать, добиваться своего, выключать чувства.

– Думаешь, этого мало для счастья?

– Ты снова подшучиваешь.

– Герман, я…

– Ты можешь учиться на мне.

– Что? – Я поднимаю глаза на его лицо.

А Третьяков усмехается и разводит руки в стороны.

– Тут я точно безоружен, – добавляет он. – Хочешь научиться любить? Тебе повезло, я очень выносливый.

– А если я сделаю больно? – спрашиваю неожиданно серьезно.

– Можешь даже оставить пару увечий.

После разговора с Германом я спускаюсь на первый этаж небоскреба. Мне нужно развеяться, подышать свежим воздухом и побыть одной. Хотя это слишком большая роскошь. Третьяков отпускает меня со своим охранником. Главным.

Барковский молчит, когда я сажусь в машину. Я устраиваюсь сзади и сразу отворачиваюсь к окну. Бабушка молчит. Он слишком хорошо воспитан, чтобы в такой ситуации произнести даже стандартное «добрый вечер». И он до жестокого проницательный, так что я уже давно свыклась с мыслью, что он умеет видеть людей насквозь. А я даже не пытаюсь скрыть, что нахожусь в плохом настроении.

Мы выезжаем из подземного паркинга, и вскоре за черным тонированным стеклом начинает проплывать ночной город. Как в замедленной съемке. Мокрый асфальт блестит под фонарями, неоновые вывески мигают лениво, а машины проносятся мимо одна за другой, оставляя за собой дымчатые следы фар, будто мазки кисти на размокшем холсте.

Я смотрю на все это и не чувствую ничего. Или, может быть, чувствую слишком много – настолько, что внутри образовалась пустота. Грусть растекается по телу медленно, как ртуть, не причиняя боли, но заполняя собой все. Хочется выдохнуть… глубоко, с оттяжкой. Сбросить с себя груз, которого никто не видит, но который утяжеляет каждый вдох.

Я снова смотрю в окно. На перекрестке стоит мужчина с зонтом, его лицо скрыто, но он выглядит так же одиноко, как и я. Девочка в капюшоне перебегает дорогу, цепляя подошвой лужу, и от этого рождается водяной орнамент, такой красивый и такой мимолетный. Все вокруг будто подчеркивает, что все хрупко. Миг, и все исчезнет.

Я перевожу взгляд на Барковского. Его профиль четко вырезан холодным светом фар встречных машин. Он сосредоточен, как обычно.

– Ты когда-нибудь бросишь эту работу? – спрашиваю его, не обдумывая свои слова.

Его внимательный взгляд устремляется к зеркалу заднего вида. Он коротко смотрит на меня, а на его лице мелькает новая эмоция, которую я не в силах разгадать.

– Водителя? – уточняет он.

– Водителя, охранника, правой руки Третьякова.

– Ты слишком меня переоцениваешь, – Барковский коротко усмехается.

– Да? А я думала, что ты первый человек в его команде, коль он доверил меня именно тебе.

Я изображаю легкую обиду. Мол, значит, мой статус не так велик, если мою безопасность обеспечивает обычный охранник. Барковский считывает это, и тут ему нечем крыть. Может, он не имеет решающего голоса в вопросах бизнеса, но Герман доверяет ему как никому.

– Так что насчет работы? – я напоминаю свой первый вопрос. – Из этих дел вообще возможно выйти?

– Если есть желание, – Барковский пожимает плечами.

– У тебя его нет?

– Я в молодости недолго занимался боксом, но успел пропустить пару ударов в голову.

– Смешно. И знаешь, что еще забавно? Герман сегодня сказал, что я тоже отшучиваюсь, когда не хочу отвечать на серьезный вопрос.

– Я просто не знаю, что ответить, Алина. Есть ли у меня желание выйти? Иногда появляется, но чаще… чаще меня все устраивает.

– А страх? Тебе не страшно?

Барковский берет паузу.

Словно пытается понять, что на меня нашло и к чему вообще этот разговор.

– Я все равно не умею жить по-другому, – произносит он.

«И Герман не умеет», – произношу шепотом.

Или все-таки слишком громко для тонкого слуха Барковского.

Но он в любом случае делает вид, что ничего не расслышал.

А я снова оборачиваюсь к окну и утыкаюсь лбом в его холодную поверхность.

Сегодняшние слова Германа задели за живое. Мы как будто ступили на новую ступеньку искренности. Я даже оказалась не готова… У Германа все-таки есть сердце? И в нем пульсирует настоящая кровь, а не похоть? Я для себя решила, что Третьяков из тех мужчин, что закроют собственным телом от пуль, но не произнесут ни одного слова, которое можно прочитать как уязвимость. А сегодня он произнес так много и успел подобрать ключик ко мне. Еще чуть – и он распахнет мою душу нараспашку.

И что я тогда буду делать? Как буду выбираться из его мира? Когда это будет не просто секс, драйв, красивые ухаживания и влюбленность, а чувство, которое сметет все и пересоберет меня.

Что я буду делать?

А если я увижу его кровь? Много крови? Летально много… Не хочу.

Я не переживу этого.

Герман правильно указал на мою болевую точку. Меня забрали из детдома в семью, а потом вернули назад. Я знаю, каково это, когда дают надежду, когда кажется, что сбылась главная мечта и теперь будет только счастье и любовь, а потом… пустота. Такая глухая и ноющая, что даже слез нет.

Я не хочу проходить через это во второй раз.

Я не хочу учиться любить.

Не с Германом.