Глава 24

Герман ничего не отвечает, он берет паузу, чтобы осмыслить мою просьбу. Он смотрит… тяжело, пристально, будто пытается заглянуть внутрь и прочитать мои настоящие намерения. Но я и сама не до конца знаю, что именно буду предпринимать. Только чувствую, что если не сделаю этот шаг, то потом буду сильно жалеть.

Но я не настаиваю. Просто замолкаю и оставляю ему пространство. Пусть думает. Пусть решает.

Это странное, мучительное затишье между нами длится весь день. Я почти не вижу его. Только слышу, как он уходит, громко захлопнув за собой дверь, и с тех пор больше не возвращается.

А мне не сидится на месте. Я обдумываю свои дальнейшие действия и сама не замечаю, как с этими мыслями выхожу на улицу. Набредаю на тропинку, которая выводит к заднему двору спортивного лагеря. Я не заходила сюда прежде и с удивлением обнаруживаю, что здесь довольно живописно. Вдалеке виднеются горы, а тень от сосен ложится неровными полосами на потрескавшийся асфальт.

Щебень поскрипывает под моими подошвами, но вскоре все остальные звуки перестают существовать. Остаются только мужские голоса. Я вижу перед собой площадку, на которой собрались многие парни из охраны Третьякова. У них перерыв или что-то вроде тренировки на свежем воздухе. Кто-то из них уже снял футболку, бросив ее на перила старого крыльца. Их тела в напряжении, как струны. Сухие, поджарые, покрытые испариной.

Я задерживаюсь и наблюдаю, как вскоре двое выходят в круг, обозначенный белой линией на асфальте. Один парень, с короткой стрижкой, сжимает кулаки, раскачивая плечами. Второй чуть ниже ростом, но в его движениях скользит хищная сосредоточенность.

Парни становятся друг напротив друга.

И начинается.

Без резких выкриков. Без зрелищности.

Просто удары. Блоки.

Рывки.

И так много контроля. Каждый из них пытается просчитать соперника, не боясь потратить время на выжидание. Здесь каждое движение как ход в шахматной партии, только вместо фигур – кости и мускулы.

Это завораживает, если честно. Они двигаются почти красиво. Это не драка или бой, скорее танец. Чистая мужская энергия. Мне даже кажется на несколько мгновений, что я вижу там, в круге, Германа и Лебедева. Германа в широкоплечем парне с выверенным ударом, в его точности, резкости, в том, как он подбирает момент, чтобы сокрушить. А Лебедева в том, кто уклоняется, как будто играет, но внезапно резко входит в ближний бой. Они изучают друг друга, нащупывают уязвимости, вытягивают слабости по крупицам.

Я обхватываю себя руками и медленно опускаюсь на ступеньки, наблюдая за следующим поединком. И вдруг понимаю, что они: Герман и Лебедев – никогда не смогут договориться. Им обоим нужно победить. Им обоим нужно удержать контроль.

А я…

Я застряла где-то между ними.

Я возвращаюсь в здание и уже привычным маршрутом захожу в комнату, в которой мне выделили кровать. Ближе к вечеру я почти смиряюсь. Настраиваюсь на то, что вопрос останется подвешенным до следующего утра, когда в комнату бесшумно заходит Барковский. Он не произносит ни приветствий, ни объяснений. Просто подходит ближе и протягивает мне телефон. Обычный, темный, чуть поцарапанный смартфон, который как будто лет восемь пылился в дальнем ящике.

– У тебя будет десять минут, – коротко говорит Бабушка. – Не больше.

Я киваю на автомате, хотя это чертовски мало. Что можно успеть за десять минут? Особенно с таким собеседником, как Лебедев, который привык во всем брать главенствующую роль. Я замираю, вглядываясь в экран и стараясь вспомнить все фразы, которые успела придумать для Романа и мысленно записала в столбик, но меня вдруг прорезает насквозь. Спохватившись, я поднимаю глаза на Барковского.

– А Герман знает?

Еще не хватало, чтобы это была инициатива Барковского. Он уже однажды действовал за спиной Третьякова из-за меня, больше я не хочу, чтобы он так рисковал.

Но Барковский кивает. Его лицо остается спокойным, не появляется ни одной лишней эмоции.

– Он разрешил, – добавляет он.

Разрешил.

Значит, пошел мне навстречу.

Но сам решил не присутствовать.

Видимо, это выше его сил.

Мне так тоже легче. Барковский рядом, и этого достаточно, чтобы я чувствовала себя увереннее, а вот близость Германа давила бы стеной. Мне бы казалось, что он стоит рядом и контролирует каждую мою интонацию, проверяет ее, считывает мнимый подтекст. Это было бы ужасно.

Я опускаю взгляд на телефон и вижу, что номер уже набран. Осталось только нажать зеленую кнопку. Одно движение, и голос Лебедева вернется в мою реальность.

– Это безопасно, линия засекречена, – добавляет Барковский, считывая мое сомнение. – Я отключу звонок, когда выйдет время.

– Хорошо.

Я перекладываю телефон на стеклянный столик, чтобы было удобнее.

Палец зависает над кнопкой вызова.

Одна секунда.

Другая.

А потом я нажимаю.

Связь устанавливается почти сразу, без помех и искажений. Я слышу короткий гудок и следом тишину. А потом раздается его голос. Я сразу узнаю его красивый уверенный баритон, хотя сейчас он кажется одновременно чужим и до боли знакомым.

– Алина? – неожиданно произносит он, словно догадался, кто это, по одному дыханию.

А мне тоже хватает всего одного слова, чтобы различить и тревогу, и злость, и напряжение.

– Это ты? Скажи что-нибудь.

– Да… это я, – отвечаю.

– Слава богу, – выдыхает Лебедев. – Сколько я ждал… Я думал, он… Я не знал, где ты. Жива ли ты.

– Я жива, – чуть тише говорю я.

– Где ты? Он держит тебя под замком? Ты можешь говорить?

– Да, у меня есть немного времени.

– Алина… – он обрывает фразу и как будто отдает какой-то приказ в сторону, на пару секунд зажимая динамик рукой. – Скажи, в каких ты условиях? Как с тобой обращаются? Тебя не трогали?

– Со мной все нормально.

Я закрываю глаза. Мне все-таки становится не по себе оттого, что он так сильно за меня беспокоится. Это как лишнее напоминание, что первый пункт плана Третьякова сработал и Лебедев действительно видит во мне больше, чем есть на самом деле. Я невольно тяну за собой воспоминания из его прошлого, из того самого, где у него была любимая жена. Я все-таки стала его триггером.

– Меня никто не трогает. Я в порядке. Живу в каком-то незнакомом месте. Здесь безопасно…

– Безопасно? – он не может сдержать злую усмешку. – Рядом с этим человеком не может быть безопасно.

– Роман, я хотела сказать…

– Я вытащу тебя оттуда. Я тебе обещаю. Я уже ищу путь.

– Вам нужно договориться, – я вновь пытаюсь сказать то, что собиралась, но Лебедев не дает мне произнести лишних слов.

– Мы с ним договоримся, не переживай, – он успокаивает меня, но в его голосе появляются отголоски злости. – Я знаю, что он заставил тебя сделать этот звонок, чтобы я услышал твой голос и стал сговорчивее…

– Нет.

– Он прослушивает разговор, так?

Я замираю.

– Верно?

– Я не знаю…

– Тогда передай ему. Или пусть слушает.

Лебедев делает паузу. А потом произносит с ледяной четкостью:

– Если с тобой случится хоть что-то… хоть что-то, я его уничтожу. Он знает, на что я способен. Он знает, что я не блефую.

Мне становится холодно. Он говорит это слишком спокойно. Словно это обыденность, всего лишь констатация факта.

– Не надо, – хрипло говорю я. – Я не хочу, чтобы случилось что-то непоправимое. Дайте друг другу шанс…

– Он заставил тебя это сказать?

– Нет.

– Конечно, заставил, – с презрением бросает он. – Как же низко. Впутывать женщину в мужскую игру. Он использует тебя, Алина. Но это не продлится долго. Я вытащу тебя. Ты слышишь? Ничего не бойся. Скоро все закончится.

Я хочу ответить, но Барковский протягивает руку и отключает звонок.

– Время вышло, – произносит он.

Я молча смотрю, как он забирает телефон и забрасывает его в нагрудный карман.

– Эта идея изначально была обречена на провал, – бросает Барковский. – В таких делах слова не помогают.

– А я гипнолог, Бабушка, – отвечаю с грустной улыбкой. – Я ничего не умею, кроме слов.

– Тогда, может, самое время дать действовать Герману?

Барковский проходит к окну, по старой привычке проверяя периметр, и облокачивается на подоконник.

– Что он собирается делать? – спрашиваю его после паузы.

– Он хочет выехать из Турции. Маршрут почти готов, но мы перепроверяем все до последнего винтика. Он не может рисковать ни одним участком пути. Потому что ты с нами. А значит, все должно быть на сто процентов надежно.

– У Лебедева слишком много связей в этой стране.

– Да, – соглашается Барковский, – в этом и сложность. Но назад уже не отыграть, другого плана все равно нет.