Глава 25

Когда возвращается Третьяков, я уже сплю. Он то ли специально, то ли случайно будит меня, и я поворачиваю голову и вижу в полумраке его силуэт. Герман стоит у стола, с виду спокойный, собранный, словно просто вернулся с обычного совещания. Он не произносит ни слова, лишь ставит на стул спортивную сумку и аккуратно расстегивает молнию. Потом выкладывает одежду, тугие пачки евро, перевязанные банковскими лентами, и несколько паспортов.

Он открывает один, быстро пролистывает и протягивает его мне. Я поднимаюсь, сажусь на край кровати, ощущая, как прохладный воздух из окна пробегает по коже. Я протягиваю руку, беру документ и почти сразу вижу свою фотографию. Но имя под ней не мое.

– Сербский, – буднично произносит Герман, словно речь идет не о сербском паспорте на мое имя, а о сербской визе.

– Я не говорю по-сербски.

Третьяков бросает на меня короткий взгляд и, кивнув, начинает закатывать рукава рубашки, будто это не имеет никакого значения.

– Да, это слабое место в легенде. Но никто не задаст тебе вопросов. За это уже заплачено. Если все пойдет по плану, ты не скажешь ни слова на границе.

Он продолжает раздеваться, и я невольно задерживаю взгляд. Его спина с четкими прорисованными мускулами смотрится так, будто вырезана из стали. Его свежие раны постепенно затягиваются. Он надевает свежую черную рубашку. И делает это так размеренно, что можно подумать, что мы готовимся не к побегу, а к важному приему, где внешний вид должен быть выверен до мелочей.

Я следую его примеру и молча надеваю джинсы, футболку, легкую куртку.

– Если ты не хочешь рисковать, – вдруг произносит он, и его голос садится за одно мгновение, – и правда думаешь, что с Лебедевым тебе будет лучше…

Я не даю ему закончить.

– Нет, – обрываю его.

Он замирает, и я делаю вдох, потому что понимаю, что это важнее любых паспортов.

– Я поеду с тобой. Я не знаю, что будет между нами дальше. Но я точно знаю, что я не хочу оставаться с Лебедевым. Не хочу узнавать его дальше.

Он поднимает на меня взгляд. В его глазах нет ни удивления, ни облегчения. Только что-то глубокое и темное, как вода ночью, в которой отражаются огни. Он не говорит «спасибо», не делает любого другого жеста. Просто кивает. Один раз. Сухо. Четко.

Герман придерживает дверь, и я выхожу из комнаты первой. Ночная прохлада хлестко бьет в лицо. Во дворе лагеря стоят три черных внедорожника, выстроенных плотной линией. Двигатели гудят в унисон, создавая рокот, который отлично подходит как саундтрек для моих переживаний. Я беру глоток воздуха побольше, но это помогает всего на несколько секунд. В другой ситуации я бы вцепилась в крепкую ладонь Германа и уткнулась лицом в его грудь. Но сейчас приходится справляться самой.

– Прошу, – бросает мне Барковский, раскрывая дверь ближайшего внедорожника.

– Я не думала, что это произойдет так быстро.

– Важные дела лучше не откладывать, – отвечает он с легкой улыбкой.

С другой стороны хлопает дверь, когда Герман первым забирается в салон. Я тоже больше не медлю, устраиваюсь рядом с ним, а Барковский занимает место за рулем. Мы трогаемся почти неслышно, фары пока выключены, только мягкое рычание моторов нарушает тишину.

Турция ночью – это почти другой мир. Горы, чьи очертания едва угадываются в темноте, выглядят древними и молчаливыми. На склонах пляшут огоньки, там располагаются редкие дома и кажется, будто кто-то разлил золото по холмам. Асфальт местами обветшал, и машина мягко покачивается, когда колеса проходят очередной изгиб.

Я оборачиваюсь и вижу, что Герман смотрит вперед, чуть нахмурившись. Он почти не двигается, только иногда медленно сжимает и разжимает пальцы на коленях. Я тоже молчу. Не потому, что нечего сказать, а потому, что внутри все слишком хрупко.

Через час или, может быть, чуть больше мы выезжаем на прибрежное шоссе. И я вдруг ощущаю, как пахнет морем. Соленый ветер пробирается через приоткрытые окна, смешивается с пылью дороги и бензином, но его ни с чем не перепутаешь. Где-то впереди разносится глухой гудок. Корабль, может, баржа. Да, мы близко. Я приглядываюсь и вскоре вижу, как с правой стороны вырастает небольшой порт.

Я не ожидала, что море будет таким черным. Оно не переливается, оно поглощает свет. Лишь изредка на волнах отражаются синие и красные отблески фонарей. Судно ждет нас в отдаленной части причала, где бетон мокрый от соленого ветра, а в воздухе витает густой запах мазута и металла.

Когда подъезжаем ближе, я различаю очертания большого корабля. Он не пассажирский и не грузовой, что-то между. Внизу открыт отсек, и яркий белый свет льется из его нутра, показывая направление для парковки.

Наша машина плавно въезжает на платформу. Колеса гулко отдаются по металлическому настилу судна, и это эхо будто пробегает у меня внутри. В следующее мгновение на борт заходят две машины охраны. Я слышу команды – громкие, рваные, на языке, который не понимаю. То ли турецкий, то ли сербский, то ли смесь портового жаргона. На фоне слышится скрип тросов, шелест воды, глухие удары якоря.

Я сижу в полумраке внутри машины и сжимаю подлокотник. Слышу, как Барковский глушит мотор и выходит первым. Вскоре рядом открывается дверца. Герман наклоняется, подает мне руку, и я, не раздумывая, беру ее. Его пальцы такие теплые и крепкие. Я была права, когда думала, что с его прикосновением сразу станет легче и спокойнее.

Я выхожу из машины, ступаю на металлический настил, и первое, что чувствую, – пружинистая вибрация под ногами. Судно живое, оно медленно раскачивается, будто вздыхает в темноте.

Ветер играет краем моей куртки, и я зябко прижимаю ткань к груди. Я отхожу в сторону, чтобы не мешать мужской работе. Барковский уже командует, кто-то перетаскивает ящики, кто-то осматривает крепления у машин. Но меня вдруг привлекает новый звук. Где-то сверху щелкает зажигалка, и в темноте вспыхивает рыжий огонек.

Я запрокидываю голову и замираю.

На верхнем мостике, прямо над нами, освещенный желтым тусклым фонарем, стоит мужчина в синей корабельной униформе. Он не двигается. Даже сигарета в его пальцах застыла. Его лицо почти теряется в тени, но я замечаю очертания. Лоб. Линию челюсти. Глаза. Они в упор смотрят на меня, и я чувствую, как по спине прокатывается противная дрожь.

Память цепляется за его образ. Внутри что-то щелкает, как заевшая пленка, и я вспоминаю! Это тот самый охранник из отеля. Тот, что приносил мне ключ-карту для сеанса массажа. Это человек Лебедева…

Я отшатываюсь на шаг, ладонь сама тянется к Герману. Страх прорезает насквозь, я двигаюсь сквозь оторопь и теряю несколько важных секунд. Я не успеваю даже выдохнуть, не то что выкрикнуть. Раздается выстрел. Потом еще. Они срываются один за другим, как капли тяжелого дождя.

Мир как будто исчезает на время. А после становится рваным, дерганым… Но я вдруг ясно вижу, как Герман бросается ко мне. Его руки обхватывают меня и притягивают, он закрывает меня своим телом.

– Ложись! – резко приказывает он и тянет вниз, к машине, к металлу.

Но в ту же секунду я чувствую, как его тело дергается. Он теряет равновесие. Его рука обвивает мою шею, но тяжелеет. Мы падаем вместе. Я ударяюсь спиной о пол, вода плескается мне в лицо. Холодная, соленая. Я не понимаю, откуда она взялась, но она заливает металлический пол и бежит мне под куртку, проникает в рукава. Одежда промокает насквозь, но это ничто, потому что на мне лежит Герман, и я чувствую, насколько тяжело он дышит, слишком тяжело. Мне даже не нужно проверять, чтобы знать, что в него попали.

– Нет-нет-нет… – упрямо шепчу и сажусь, выбираясь из-под его тяжелого, массивного тела, я подхватываю его голову и удерживаю ее у себя на коленях. – Герман! Слышишь меня?

Он приподнимает веки, пытается улыбнуться. Это его ужасная, мрачная, упрямая улыбка!

– Не драматизируй. Царапина…

– Молчи. Не говори, – я качаю головой, лихорадочно разрывая ткань его рубашки.

Она мокрая и липнет к пальцам, кровь смешивается с водой. Я не сразу нахожу место. Под ребрами. Слева.

– Смотри на меня, – Я зажимаю рану ладонью, давлю изо всех сил. – Не закрывай глаза, слышишь?

– Алина… – Он до сих пор пытается делать вид, что ему все нипочем. – Все нормально. Просто… черт…

– Заткнись, – я почти рычу. – Тебе нужен врач. Немедленно. Где Барковский?

Я ищу его глазами. Я все еще держу ладонь на ране, когда вижу, как вокруг постепенно меняется картинка. Выстрелы затихают, крики переходят на шепот. А на палубе появляется много незнакомых мужчин.

– Не стрелять! – отзывается эхом приказ Барковского, который доносится с другой стороны.

– Бабушка! – зову его, но следом осекаюсь.

Мой взгляд цепляет высокую фигуру Лебедева…

Да, это он.

Он здесь.

И он идет прямо ко мне.

– Все будет хорошо, – шепчу Герману, хотя хочу убедить в этом в первую очередь саму себя.

Я смотрю на Лебедева, он становится ближе с каждым шагом. Рядом с ним идут двое охранников, хотя в этом нет нужды. Совершенно очевидно, что его люди контролируют парковку. И приказ Барковского явно прозвучал, чтобы избежать бессмысленного кровопролития.

– Алина, – произносит Роман и останавливается рядом.

Его черные ботинки замирают рядом с плечом Третьякова. Герман дергается, на рефлексах пытаясь подняться и заслонить меня, но его тело пронзает резкая боль, и даже моих усилий хватает, чтобы удержать его на месте. Я отбрасываю волосы от лица и запрокидываю голову, чтобы лучше видеть Романа. На нем зеленая рубашка и светлые свободные брюки, штанины которых тоже уже промокли снизу.

– Здравствуй, – добавляет он и напряженно вглядывается в мое лицо, словно ищет там что-то.

– Здравствуй.

– Ты цела?

Я киваю. А Лебедев присаживается на корточки и бросает руки на свои бедра, собирая ладони в замок. Он без единой эмоции осматривается, цепляя взглядом состояние Германа и мои ладони, которые зажимают место ранения.

– Ему нужен врач, – произношу на выдохе. – Роман, пожалуйста…

Он снова смотрит на меня и щурится.

– Зачем? – вдруг спрашивает он холодным тоном.

– Он тяжело ранен, он может умереть.

– Это я вижу, – он кивает. – Я не понимаю, зачем его спасать. Зачем это тебе?

В его глазах открывается черная глубина, которую я не видела прежде. Но сейчас ничего остается, приходится нырнуть в нее и постараться не задохнуться. Я собираю оставшиеся силы и подаюсь к нему, чтобы между нашими лицами остались жалкие сантиметры.

– Ты же видишь, ты уже все понял, – говорю. – Мои пальцы дрожат, я бледная… Я напугана до ужаса, потому что не могу потерять его.

Лебедев усмехается, и эта эмоция мучительно застывает на его лице.

– Я люблю его, – я все равно договариваю, хотя инстинкт самосохранения требует противоположного.

– Не надо, – Герман вдруг подает голос. – Не проси его…

Третьяков откуда-то берет силы и переворачивается, хотя, видимо, собирался подняться. Его неумолимо тянет к земле, и мне не удается удержать его, он заваливается на бок, а я лишь успеваю обнять его за плечи и прижать к себе. Он утыкается виском в металлический пол, и по его лицу стекают капли воды. Ее не становится меньше, словно где-то перебили трубу или открыли люк, она затапливает почти всю парковку, и я вижу, как от тела Германа по ней расходятся красные хрупкие паутинки.

– Значит, это твой выбор? – спрашивает Лебедев и снова опускает голову, смотря на Третьякова, на его лице появляется брезгливость. – Ты хорошо подумала?

– Роман, ему очень нужен врач.

– Нет, – отрезает он.

– Боже! – Я срываюсь в слезы на мгновение, потому что чувствую, как утекает драгоценное время. – Я умоляю тебя!

Я выбрасываю руку вперед и касаюсь его плеча. Нажимаю сильнее, понимая, что он хочет сбросить мои пальцы. Но я тянусь к нему всем телом, почти падая на него, и не даю ему разорвать зрительный контакт.

– Он тонет, – выдыхаю ему в лицо. – Захлебывается без воздуха. Как твоя жена.

– Не смей…

– А я люблю его, как ты ее. Почему эта жестокость должна случиться снова? Если бы кто-то мог тогда спасти ее, подарить ей жизнь… Ты сейчас – этот кто-то. Ты слышишь? Ты можешь все исправить.

Я только в этот момент чувствую острую боль. Выбираюсь из морока и понимаю, что Роман до синяков сдавил мои плечи. Я дышу его загнанным дыханием и впитываю его гнев как губка. Он едва контролирует себя и, кажется, сейчас разорвет меня за то, что я сказала. Мне остается только смотреть в его глаза, в которых проносится калейдоскоп эмоций.

– Ты можешь все исправить, – повторяю. – Можешь… Я умоляю тебя. Не надо повторять то, что уже произошло. В жизни не должна всегда побеждать жестокость.