Глава 2

Добираюсь до особняка деда спустя час. Ноги пекут огнем, руки от тяжелого чемодана отваливаются, а в желудке пустая пропасть с наточенными кольями, что больно режут живот. Меня поддерживают мысли о Рэйнере. Странный загадочный тип. Такой большой и красивый парень. Он точно король универа. К такому бессмысленно подходить. Я для всех этих богатых снобов пустое место. Чучело. Вот и отлично! Займусь учебой и докажу вредному деду-фашисту, что я не тупая пустышка!

Кованные ворота скрывают весь масштаб замка, что я высматриваю, повернув из-за поворота.

Но я уже и так понимаю, что Герольд Штрайман баснословно богат. Еще не факт, что меня впустят в его хоромы. Охранники могут прогнать меня палками, как нищую заблудшую овцу.

Нажимаю на звонок и всматриваюсь в очертания трёхъярусного здания. На трехэтажный дом это строение не похоже. Каждый ярус замка отделяется длинными лоджиями. На перилах в углах сидят грозные каменные горгульи. Участок вокруг дома пуст. Стриженный зеленый газон на американский манер, и все! Ни деревьев, ни кустов, ни цветов. Дед явно не любитель создавать уют вокруг себя. Иначе с его возможностями можно было бы все гектары усеять орхидеями и декоративными туями. Замок Штраймана выглядит серо и угрюмо. Солнце уже садится за горизонт и в мягком полумраке, это жилище фашиста выглядит мистически страшным.

На мой звонок начинают лаять собаки. Я в страхе отступаю на пару шагов от ворот, когда вижу стаю, что несется прямо на меня. Шесть высоких и тощих доберманов напоминают адских чертей. С клыков капает слюна, а в их глазах читается приговор каждому, кто вздумает проникнуть на территорию особняка.

Справа вижу двоих охранников с оружием, что медленно, не торопясь идут к воротам. Черт. Хоть бы меня впустили к деду. Я и не думала, что все так серьезно. Мама говорила, что Штрайман богат, как Дьявол. Но теперь мне уже не кажется это сравнение переносным.

— Вам назначено? — спрашивает один охранник.

Второй свистит на собак, и те покорно разбредаются в стороны, совершенно потеряв интерес к моей персоне.

— Я Эвелина Звонская, внучка Герольда Штраймана, — говорю и самой странно.

Наши фамилии не совпадают. Отец еще до моего рождения изменил свою фамилию и взял мамину. Ясно теперь, что с Герольдом они были в ужасных отношениях. С чего я решила, что этот фашист приютит меня?

— Внучка… — задумчиво тянет амбал и сканирует мою тушку с интересом. — Минутку, я доложу, — рассеянно добавляет.

Второй тоже смотрит на меня в упор. И я чувствую себя за решеткой забора, как зверюшка в зоопарке. Мужчины очень удивлены моему появлению. Не ожидали, что у старого вредного деда-одиночки есть родственники. Переминаюсь с ноги на ногу. Уже помимо голода ощущаю желание посетить уборную.

— Попросите дедулю впустить меня поскорее, — говорю с натянутой улыбкой.

Минуты тянутся, как часы на уроке. Долго и мучительно. Наконец, один верзила с непроницаемым выражением на лице открывает мне заветную дверь в рай. Захожу слишком порывисто и замираю от страха. Один доберман рывком кидается на меня. Бежит со всех ног, как адский пес с покрасневшими от злости глазами.

— Лорд! Сидеть! — команда звучит оглушающе.

Стальной жесткий приказ заставляет мускулистого зверя замереть в прыжке и виновато сесть на тротуарную плитку. Я поднимаю глаза и вижу своего деда. В белоснежной рубашке поло и льняных брюках он идет мне навстречу. За спиной его торчит клюшка для гольфа, как эльфийский лук, а в кулаке он сжимает два белых шарика. Лицо и тело немца выглядит никак не по возрасту. Я-то ожидала увидеть брюзжащего старикана. А мне навстречу уверенно шагал Брюс Уиллис. Как и знаменитый актер, Герольд пострижен налысо, но это совершенно не портит его вид. Лицо мужчины широкое, скуластое. Орлиный нос и пытливый хищный взгляд прозрачных глаз. С удивлением подмечаю, что Штрайман накачен и подтянут, словно ему не пятьдесят шесть, а максимум сорок лет. Пораженно отступаю и вжимаюсь спиной в холодные прутья ворот.

— Здравствуйте, я Эвелина, ваша внучка.

Нарушаю молчание первой. Бесстрашно протягиваю руку для пожатия. Герольд смотрит на меня с презрением и насмешкой. Моя ладонь висит в воздухе. Я сжимаю кулак и опускаю руку. На другой прием я и не рассчитывала.

— Следуй за мной, — чеканит он каждое слово с раздражением. Не дожидаясь моего ответа, разворачивается и идет в сторону дома.

Помогать мне с чемоданом никто не собирается. Я тащу его сама уже онемевшими пальцами. Царственная обитель восхищает своей роскошью. В холле я оставляю чемодан и быстро скидываю кеды, и мне становится стыдно за простенькие хлопковые носочки с розовыми фламинго. Они, как и я, не ожидали очутиться в таких богатых хоромах.

Герольд, которого язык не поворачивается назвать дедом, проходит до двери в кабинет. Я застываю с открытым ртом и любуюсь водопадом хрустальных капель из сводчатого потолка. Люстра выглядит как шедевр искусного мастера. Просторный холл, безжизненный. А в доме царит такая подавляющая тишина, что мое дыхание кажется звуками горна.

Прохожу на носочках следом за Штрайманом. Неловко приоткрываю тяжелую дверь и вхожу в кабинет. Это помещение по площади может соревноваться со всем нашим домом на ранчо. Зеркальные шкафы вдоль стен заполнены папками с документами, а на деревянном лаковом столе стоит несколько раскрытых ноутбуков с надкусанным яблоком. Герольд уже сидит на своем троне. За его спиной панорамное окно, зашторенное молочной тюлью. За ним виднеются зеленые лужайки, вероятно, приспособленные для игры в гольф. Рядом с креслом деда замечаю клюшку, что блестит своей хромированной головкой. На нее смотреть легче, чем на сурового мужчину.

— Эвелина, ты все-таки приехала, — негромко начинает мужчина. Собирает пальцы в замок и подается на стол локтями. Он напоминает мне ястреба, готового убить глупую мышь. А жертва-то я!

— Мама вам писала на почту в интернете. Вы обещали меня встретить на вокзале…

Герольд начинает ухмыляться. И его выражение лица, циничное и жестокое, мне вообще не нравится.

— Я сказал твоей матери, чтоб она не смела присылать тебя ко мне. И встречать тебя на вокзале я не собирался.

— Но… почему? Я ведь ваша родная внучка. Не кажется ли вам, что заботиться о родственниках — это нормально? — предпринимаю попытку воззвать к человечности этого фашиста. А он начинает хрипло смеяться. И буравит меня своим тяжелым взглядом так, словно раскаленный свинец в душу льет.

— Эвелина, ты мне никто. И планы твоей нищей семейки по захвату моего наследства останутся нереализованными.

Огорошенная его словами, я бормочу скомканно:

— То есть как… никто? Я дочь вашего сына! Соответственно, хотите вы этого или нет, я ваша родная внучка!

— Девочка, твой отец не был мне сыном. Я сделал экспертизу, когда Роману было шестнадцать. Копию официального опровержения родства я отправил твоей матери по почте, вместе с отказом размещать тебя в своем доме. Так что, как видишь, ты зря тащилась через полстраны в мой дом. Тебе здесь нет места.

Несколько минут перевариваю важную информацию. Мой папа не родной сын Герольда Штраймана? Я, как дура, проделала такой дальний путь, готовилась к обучению в Рич Парамаунт, корпела над учебниками все ночи напролет. Даже на прогулку с подругами не выходила. Ради чего… чтоб меня, как собаку, вышвырнули на улицу без права даже поужинать и переночевать?!

Устало тру виски. Пальцы предательски дрожат. В груди страх, который этому богатому фашисту не понять. Оказаться без копейки в кармане в чужом городе в восемнадцать лет, искать кусок хлеба среди бородатых бомжей… Какой у меня выход?

— Я не уйду, — говорю ровно.

Герольд откидывается на спинку кресла. Смотрит на меня удивленно.

— Я тебя не спрашивал. Тебя выведут мои охранники, — жестко парирует.

— Нет. Я не уйду. Мне просто некуда идти. У меня нет денег и нет знакомых в этом городе. И домой я не вернусь. Мама заложила ранчо и продала всех лошадей, чтоб оплатить семестр в Рич Парамаунт. Я готова на все, чтоб вы меня не прогнали.

Штрайман дырки во мне прожигает зрачками, а мне плевать. Я в отчаянии. Мне реально некуда идти. Пусть он не родной мой дед, но ведь он человек! Должно же быть в нем хоть что-то положительное. Гуманизм там или жалость. Мне сойдет любое его чувство, благодаря которому у меня будет шанс на жизнь.

— И что же ты можешь мне предложить, девочка, в обмен на проживание в моем доме? — Герольд с насмешкой растягивает каждое слово.

У меня шевелятся волосы: настолько быстро и хаотично я размышляю.

— Да что угодно. Я умею готовить, стирать, убирать, кататься на лошадях, ухаживать за ними… Могу читать вам книги, играть с вами в шахматы, развлекать вас игрой на пианино, заниматься с вами английским и немецким. Я эти языки знаю в совершенстве, подрабатывала репетитором у соседских детей. Еще я могу рисовать вам картины маслом. Я пробовала, у меня получается. К тому же, у вас огромные поля. Надо — буду поливать и стричь газон… Да я на все согласна, только не выгоняйте! — выдыхаю запал и жду реакции Герольда.

Мужчина берет со стола стакан с водой и отпивает глоток. Смотрит неотрывно на меня.

— Для работы по дому у меня есть слуги. Языки я и сам знаю в совершенстве. Лошадей у меня нет, смотреть не за кем. Картины я покупаю с аукционов. Когда твои работы будут выставлять на торги в Лондоне, они мне станут интересными. За газоном ухаживает трое садовников…

Герольд замолкает. У меня в глазах начинают собираться слезы. Фашист непрошибаем. Мне и вправду нечего ему предложить.

— А вот читать мне — это что-то новое, — мужчина улыбается шире, и надежда оживает в моем сердечке, — У меня к вечеру устают глаза, и мне не нравится слушать аудиокниги, начитанные монотонным голосом… Хорошо, я дам тебе шанс, Эвелина. Роджер покажет тебе комнату. Твоя задача жить так, чтоб я тебя не видел и не слышал, пока сам не позову.

Радость затапливает. Облегчение рвется выдохом.

— Я не буду вам мешать, обещаю. Стану тише воды, ниже травы. Привидением. Не переживайте, я не подведу.

Герольд молча машет мне рукой на выход. Я пячусь, как рак, и повторяю "Спасибо!". Уже в коридоре думаю, что мама меня конкретно подставила. Пусть я добилась того, что Штрайман оставил меня в своем замке, но выбить из этого сухаря деньги на университет — из области фантастики.

Я же надеюсь, мама меня послала не как проститутку в его дом, считая, что я телом буду добиваться от него подачек?!

Отгоняю порочные мысли. Мама бы так не поступила! Тем более Герольд старый мужик! А мне восемнадцать.

Но все-таки странно! На что мама рассчитывала, отправив меня в дом постороннего взрослого мужчины…

***

Моя новая комната выглядит приветливо и уютно. Проглотив все обиды, я настраиваюсь на предстоящую учебу. Принимаю душ, переодеваюсь в чистые вещи и спускаюсь в поисках еды. Иду бесшумно, крадучись, добираюсь до кухни. Иду на запах еды.

По пути восхищаюсь богатой обстановкой. Эксклюзивными декорациями: торшерами, бархатными банкетками в углах, высокими вазами с композициями из сухоцветов, картинами на стенах с подписями именитых художников. Каждая мелочь в замке продумана и занимает свое место. Кажется, если случайно что-то сдвинуть или поправить, нарушится идеальная картинка. Или сработает сигнализация и прибегут слуги все возвращать на место.

При колоссальной роскоши и дизайнерской затеи, общая картина интерьера впечатляет, но выглядит пустой. Одинокой, что ли. Не хватает видимости присутствия людей. Нет нелепых фотографий, огромный холодильный шкаф на кухне без магнитов, в гостиной диван кажется нетронутым, а подушки смотрятся так, словно их только вчера привезли и разложили. У плиты хлопочет женщина в серой форме. Средних лет, с волосами, убранными под белоснежный чепец. В доме Штраймана царит стерильность, при которой хоть операции проводи.

Я привыкла жить в хаосе. Мы с двумя сестренками и мамой, когда собирались с утра на учебу, смеялись так громко от шуток и приколов, что дрожали стены. Я знаю, что такое большая счастливая семья и каково это быть любимой дочерью. Пока был жив отец, в нашем доме нас с сестренками баловали и целовали каждый день. После его смерти мама отходила долго. Как и мы с Джемой и Сали.

Спустя годы мы смогли оправиться от горя. Осталась гнетущая тоска, которая возникает каждый раз, стоит вспомнить папочку. Но в целом, мы научились жить заново. И мама старается нас любить и радовать в силу своих возможностей. Поэтому для меня тишина и стерильная чистота в доме немца кажутся угнетающими. Давящими на психику.

Да уж, я себе не завидую! Жизнь в замке фашиста будет подобно заключению в золотом аквариуме, где я лишь бесславная рыбка.