Глава 12
Сон не идет. Я лежу в темноте, уставившись в потолок, но мысли продолжают бегать по кругу. Я переворачиваюсь на другой бок, но удобнее не становится. Одеяло неприятно холодит кожу, подушка слишком мягкая.
Надо хоть чем-то заняться, чтобы отвлечься…
Тянусь к ноутбуку и открываю его, замечая, как голубоватый свет разливает по комнате слабое свечение. На автомате открываю нужные файлы. Расписываю программу сеансов для старого клиента. Того, кто тонет в собственном хаосе и цепляется за мои инструкции, как за спасательный круг.
Если бы я была своей пациенткой, что бы я себе посоветовала? Разумные доводы? Спокойные рекомендации?
Смешно.
С появлением Третьякова все разумное теряет смысл.
Я провожу почти час за работой, но внезапный звук за дверью заставляет меня отвлечься.
— Да как ты смеешь меня не пускать?! — раздается женский резкий голос.
Становится ясно, что Марианна все-таки решила пройти ко мне.
— Мне плевать на твои приказы! — ее крик разносится по коридору. — Я хочу ее видеть! Немедленно!
Но охранник непреклонен.
— Вы не можете пройти, — отвечает он.
— Слушай, ты кто вообще такой?! Думаешь, Герман поддержит тебя? Думаешь, он выберет ее?!
Я закрываю глаза. Господи, Марианна, Третьяков всегда выбирает самого себя. Я слышу возню, будто она пытается прорваться, но охранник даже голос не меняет. Он, наверняка, сейчас стоит стеной. Непробиваемый, безучастный.
Минуты тянутся слишком долго. В коридоре еще раздаются приглушенные голоса, топот каблуков. Потом все стихает. Я выдыхаю. Захлопываю ноутбук, швыряю его на тумбочку и падаю обратно в кровать. Но внутри все равно гудит, как оголенный провод. Я приказываю себе заснуть, но это больше похоже не на сон, а на бесконечную воронку, в которую я тяжело погружаюсь.
А вот выныриваю я из нее за мгновение. Я пробуждаюсь от яркого света и часто моргаю, не сразу понимая, где нахожусь. Комната освещена, по потолку и стенам скользят резкие блики, словно кто-то направил прожектор на окна.
Свет фар?
К дому опять кто-то приехал?
Еще не вполне осознавая, что происходит, я переворачиваюсь и пытаюсь найти телефон, который бросила под подушку. Голова гудит. Внутри странное ощущение — что-то не так.
Я, наконец, нахожу телефон и понимаю, что сейчас глубокая ночь. Еще нет и четырех часов. Но дом явно очнулся ото сна. Хлопают двери и доносятся обрывки голосов. Мне это не нравится и я встаю с кровати, спешно натягиваю штаны, футболку, и босиком шагаю к двери. Осторожно поворачиваю ручку, но в тот же миг дверь резко распахивается.
На пороге стоит Барковский.
— Ты уезжаешь, — мрачно сообщает он и хватает меня за локоть, после чего дергает к себе.
Я даже не успеваю ничего понять, как он вытаскивает меня в коридор. Его хватка жестко впивается в мое тело и не терпит никаких возражений.
— Что?.. — сбиваюсь на полуслове, спотыкаясь о край ковра.
Барковский молчит, он занят тем, что ведет меня быстрым шагом к лестнице.
— Что происходит?!
— Встреча с информатором прошла ужасно, — все-таки бросает он в мою сторону. — Третьяков в ярости. И он пьян.
Я замираю на секунду, но Барковский тащит меня дальше.
— Он пошел к Марианне, — добавляет он.
Барковский резко оборачивается, его пальцы сжимаются на моем запястье, как стальные обручи.
Я смотрю на него, пытаясь собраться с мыслями.
Третьяков. Пьяный. С Марианной.
Где-то внутри меня все холодеет.
Я спускаюсь с Барковским по лестнице, стараясь дышать ровно. Внизу полумрак, только редкие ночники дают мягкий, рассеянный свет.
И тут я слышу голос Германа.
Грубый, насыщенный лютой дозой алкоголя и злости.
Я замираю.
Барковский тоже.
Третьяков в дальней комнате, туда я не заходила раньше. Но сейчас мне даже не нужно видеть, чтобы понять, что там происходит. Я стою в темноте коридора и понимаю, он осознанно пошел к ней. Выбрал ее, потому что знает, что сейчас не контролирует себя, а она вытерпит, что угодно. Любое обращение.
— Уходим, — произносит Барковский.
Но я не могу сдвинуться с места.
Тогда он толкает меня вперед, я оказываюсь на скользких ступеньках крыльца и едва удерживаюсь на ногах. Ночная прохлада обволакивает кожу, но меня бросает в жар. Барковский вытаскивает рацию.
— Где машина?! — сдавленно шипит он в нее.
Ответа нет. Только помехи.
Я сжимаю пальцы на его локте, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Барковский хмуро смотрит в сторону дороги, потом снова в рацию. Проходит несколько мучительных минут, и наконец, из-за ворот выруливает черный внедорожник. Я снова оглядываюсь на дом, но Барковский резко хватает меня за плечи и тащит к машине.
— Подожди, — пытаюсь противиться и выиграть хоть секунду времени. — Нельзя так, нужно подумать…
— Садись, — бросает он коротко, но в этот момент раздается глухой хлопок двери.
Я вздрагиваю.
— Ба! — грубый окрик Третьякова расходится по округе.
Я оборачиваюсь и вижу его.
Черт, все хуже, чем я думала…
Третьяков выходит на улицу, походка лениво-хищная, но я вижу, что в нем кипит ярость. Он без рубашки, его грудь блестит от пота, мышцы перекатываются под кожей при каждом движении. Ремень на брюках расстегнут, рубашка, скорее всего, брошена где-то на полу в доме, но ему плевать. Он смотрит прямо на меня.
— Снова поездки за территорию… — медленно выдыхает он, чуть качнув головой, словно до конца не верит, что я здесь, что я снова пытаюсь уехать.
Водитель машины замирает, не решаясь тронуться. Третьяков подает ему едва заметный знак, и я слышу, как глохнет мотор.
— Она уедет, — ровно говорит Барковский, пряча меня за своей спиной. — Ей лучше побыть подальше от тебя.
Третьяков медленно приподнимает бровь, на его губах появляется ухмылка, ледяная и презрительная.
— Да? С чего ты взял, что это тебе решать?
Он подходит ближе и резко толкает Барковского в плечо. Тот отшатывается на шаг, но не отступает. Я остро чувствую запах алкоголя и секса, который исходит от тела Германа.
— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы… — Барковский отвечает не сразу, пытаясь выдержать взгляд Третьякова.
Но договорить он не успевает.
Третьяков бьет первым.
Я даже не успеваю вскрикнуть, слышен только глухой звук удара. Барковский пошатывается назад, но тут же отвечает, пропуская удар в бок. У него нет шансов. Третьяков двигается быстро, резко, его удары тяжелые, точные, они ложатся на Барковского один за другим. Он не думает, какой страшный урон наносит, а вот Барковский взвешивает каждый выпад и поэтому проигрывает.
— Хватит! — я бросаюсь к ним, но они не слышат меня.
Кулак Третьякова снова находит цель, кровь брызжет из рассеченной губы Барковского. Он не падает, но уже с трудом держится на ногах.
Я больше не думаю.
Я хватаю Третьякова за руки, вжимаюсь в него, пытаясь остановить.
— Герман!
Он поднимает кулак, чтобы нанести еще один удар, но замечает меня в последний момент. Я вижу, как в его глазах что-то меняется — осознание? шок? — он пытается остановить удар, но поздно. Кулак проходит по касательной и задевает меня. Я вскрикиваю от боли, чувствую, как по щеке катится горячая слеза. От удара, от переизбытка эмоций.
— Нет… — всхлипываю я. — Пожалуйста… я умоляю тебя…
Он резко вдыхает.
И останавливается.
Я чувствую, как его руки сжимаются на моих плечах, а его взгляд впивается в мое лицо. Мои слезы что-то делают с ним, он как будто даже перестает дышать, замирает на грани комы и неотрывно смотрит на меня.
— Лина?
Он произносит это хрипло, едва слышно. С судорогой в голосе.
Я вижу, как его лицо меняется, слышу, как его дыхание сбивается. Он рывком притягивает меня к себе, словно я мираж, который может в любой момент исчезнуть. А мне становится так больно в его крепких руках, что я совершенно теряюсь. Но это пустяки… потому что я понимаю главное.
Я понимаю, что он только что вспомнил меня.
И все, что было между нами.