Глава 4

Узнаю его дурацкое чувство юмора. Чтоб его!

Третьяков всегда был таким. Он совершенно не умеет вести диалог серьезно, он либо отдает приказы, которые надо беспрекословно выполнять, либо несет пошлости. Ну или колкости на грани.

Я изображаю потерянность, чтобы выглядеть потрясенным законопослушным гражданином, который стрельбу видел только в кино. Да и слово “покушение” слышал там же.

Но Третьяков не отстает. Он продолжает сверлить меня пристальным взглядом. Неужели, больше нечем заняться, когда чуть не отправился на тот свет? И рядом с ним мельтешит Марианна, он забыл, что она его невеста? Так долго смотреть на постороннюю женщину в присутствии будущей жены вообще-то неприлично. Я бы точно устроила ему взбучку за такое.

— Воды? — вдруг спрашивает меня Третьяков, щурясь. — Вы побледнели, Алина.

Он протягивает руку и кто-то из персонала вкладывает в его широкую ладонь стакан с водой. Я же окончательно запутываюсь. Я слишком хорошо знаю Германа, чтобы безошибочно угадать момент, когда он что-то задумал. В его голове точно зреет нехороший план. В воздухе повисает нервное ожидание, которое я так остро чувствую, что в груди спирает. Между нами до сих пор существует связь, пусть в одностороннем порядке и только я из нас двоих ловлю “сигнал”, но это пугает меня.

Я оказываюсь не готова и совершаю ошибку — проваливаюсь в его синие глаза. Совершенно забываю, что мне нужно избегать прямого контакта. Не стоит расплескивать по полу бензин, даже если сделал ремонт из негорючих материалов. А я делаю именно это. Зачем-то хожу по тонкому льду. Я уверена в своем гипнозе и в том, что заблокировала все воспоминания, но все равно не стоит провоцировать его память.

— Подойдите, Алина, — произносит Третьяков.

Это звучит как убедительная просьба.

Почти что приказ.

Мари даже оборачивается в мою сторону, пытаясь понять, что происходит. Рядом с Германом она не выглядит дерзкой стервочкой, она затихает и теряет весь свой гонор.

— Я не хочу пить, — отзываюсь.

— Хорошо, — Герман кивает. — Тогда просто подойдите. Я хочу вам сказать одну вещь.

— У меня хороший слух.

Герман хмыкает. Мое упрямство то ли забавляет его, то ли выедает последние капли его терпения.

— Вы меня боитесь? — спрашивает он. — Вы уже в моем доме, глупо начинать переживать только сейчас.

— В нашу прошлую встречу вы не истекали кровью. Я теперь думаю, может, рядом с вами вообще опасно находиться.

— Я приставлю к вам Барковского на постоянной основе, чтобы вам крепко спалось. Это мой лучший человек.

— И где же был этот лучший человек, когда вы получили ранение?

Боже, Антон, прости!

Сорвалось!

— Он как раз был с вами, — усмехается Герман. — Антон не представился? Он привез вас сюда.

— Представился.

Я туплю взгляд. Не знаю, что еще добавить. Наша пикировка зашла в тупик, и Третьяков понимает это. Он снова протягивает ладонь и одним жестом повторяет просьбу подойти.

Я выдыхаю полной грудь и делаю к нему шаг. В сердце смешивается страх и любопытство, и что-то еще, что я пока боюсь назвать даже в своих мыслях. Я пересекаю комнату, прохожу мимо врача, который защелкивает оранжевый чемодан и вполголоса сообщает предписания медсестре. Я успеваю уловить, что она останется в доме и будет ухаживать за Третьяковым.

— Ближе, я не кусаюсь.

Нет, он точно издевается.

Мне приходится оттеснить Мари, чтобы подойти вплотную к Герману. Я чувствую запах лекарств и его спортивного одеколона, который остался прежним. Я подобрала ему этот аромат, когда мы были в поездке в Черногорию. Солнце, соль Адриатического моря и безумное количество разнузданного секса. Вот что я еще помню из тех дней.

У меня пересыхает в горле. Между нашими с Германом телами остаются жалкие сантиметры, и моя интуиция включает тревогу на полную мощность. Я смотрю на него сверху вниз и не могу оторвать взгляда от его жилистых сильных рук, на запястьях которых можно проследить вены. Его сугубо мужская — тяжелая и властная — энергетика задевает меня. Это невозможно отрицать, хотя я и сопротивляюсь из последних сил. О Германе нельзя думать как о мужчине, эта дорожка ведет в ад.

— Что вы хотели сказать, Герман?

— Вы прикасаетесь к клиентам на сеансах?

— Что?

— Мне стало любопытно.

В его глазах сверкают огоньки. Как неясный свет маяка в штормовую погоду. То ли было, то ли показалось.

— Иногда, когда человеку нужна поддержка, — я стараюсь говорить ровным голосом, держа в памяти, что меня купили за большие деньги и заказчик имеет право на дурацкие вопросы. — Как и психолог. Он может слушать вас на дистанции, а может сесть ближе, когда вас захватили эмоции, и положить ладонь на ваше колено, например. Всё зависит от конкретной ситуации.

— На колено не подходит.

Я не понимаю смысл его фразы. Пытаюсь найти подсказку в его глазах, но Герман вдруг подается вперед и крепко обхватывает мое запястье. В следующую секунду он дергает меня на себя! Я почти что падаю на него, лишь в последнее мгновение ловлю свое тело и неуклюже оседаю на пол перед Третьяковым.

— Вы спятили? — злобно выдыхаю.

И слышу как в огромной комнате не остается ни звука. Даже звуки чужого дыхания исчезают, словно все затаились и решили слиться с интерьером от греха подальше. Даже Мари ничего не предпринимает.

— Отпустите, — я пытаюсь освободить руку из капкана железной ладони Третьякова, но это совершенно бесполезно. — Герман! Это не смешно! Отпусти сейчас же!

Я завожусь не на шутку.

Ведь дождется пощечины! Я же могу…

Герман нажимает и подводит мою ладонь к своему телу. Я успеваю еще разок дернуться, но вдруг понимаю, что он ведет мои пальцы к месту ранения. К повязке, под которой спрятали свежую рану. И это всё меняет. Я замираю на грани комы, а мои пальцы становятся ватными. Срабатывают проклятые инстинкты. Я боюсь сделать ему больно и перестаю сопротивляться. Лишь завороженно наблюдаю за тем, как Третьяков кладет мою ладонь на полоски бинта и легонько прижимает.

— Осторожнее, — я пугаюсь, когда он надавливает на мои пальцы. — Пожалуйста…

Реальность переворачивается с ног на голову. Я перестаю понимать хоть что-то и зависаю в неопределенности. В неправильном моменте, когда я сижу в ногах Германа, трогаю пальцами его повязку и чувствую тепло его сухой жесткой ладони.

И ведь так было уже…

Боже!

Точно так и было!

Два года назад, когда его ранили и я сдерживала поток крови своими пальцами. Тогда я не думала о его боли, а наоборот надавливала со всей силы. Мне было так страшно, так больно, словно рикошетом задело и меня.

— Герман, милый, — наконец, отзывается Мари. — Ты совсем напугал Алину. Она едва дышит из-за твоих выходок. Давай остановимся…

Я запрокидываю голову и встречаюсь глазами с Третьяковым. Он что-то ищет в моем лице, его жадный блуждающий взгляд пытается пробиться прямиком в мои мысли. А я сама не знаю, что думать. Зачем он сделал это? Ведь он специально? Или как… по наитию? Он что-то чувствует? Ситуация с ранением и моим присутствием в доме триггернула его и он случайно нащупал верную ниточку?

— Это, наверное, сильные обезболивающие, — Марианна пытается объяснить происходящее, присаживаясь на диван рядом с Германом. — Или что тебе дали? Ты явно не отдаешь отчет в своих действиях.

Она протягивает руку и касается его запястья.

По его коже словно ток проходит. Я чувствую это, потому что мы соприкасаемся. И это разрушает всю “магию”. Вмешательство Мари рвет ту самую ниточку, за которую, дай бог, Герман не успел потянуть.

— Вот так, — с улыбкой комментирует Мари, когда Третьяков разжимает ладонь и отпускает мою руку. — Алина может быть свободна, а нам надо отдыхать. Бабушка! Помоги мне. Герману нужно помочь дойти до спальни.

Я использую момент и ухожу из гостиной. Возвращаюсь к себе, но время тянется так долго, что вскоре приходится выйти из укрытия. Мне плохо наедине с собой. В голову лезут дурацкие мысли. Я то пугаю себя, что Герман мог вспомнить нас, то сама мысленно уплываю в прошлое. Его прикосновения что-то всколыхнули внутри, затронули…

— Алина Георгиевна, я могу подать вам обед? — спрашивает домработница, когда я снова спускаюсь на первый этаж и сразу сворачиваю в сторону столовой.

— Ой, — вырывается от неожиданности.

— Простите, не хотела вас напугать.

— Кажется, я слишком впечатлительная.

Я оборачиваюсь и замечаю, что гостиная опустела. Нет ни Третьякова, ни докторов, ни охранников.

— Было бы отлично, — киваю домработнице. — Я проголодалась.

Мы проходим в уютную столовую, которая напоминает итальянский домашний ресторанчик. Я останавливаюсь у окна и оцениваю обстановку. Перед домом осталось два внедорожника, остальные разъехались.

Минут через пятнадцать в столовую входит Барковский. Я как раз почти расправилась с ризотто. Я поднимаю на него глаза и понимаю, что сейчас его лицо отлично подойдет для прогноза погоды, чтобы показывать грозовой фронт. Антон проверяет, что никого нет и прикрывает дверь.

— Что это было? — спрашивает он, наклоняясь к столу.

— Ты о выходке Третьякова?

— Нет, о твоей прическе. Конечно, я о выходке Третьякова. Он что-то вспомнил?

— Не думаю…

— А выглядело именно так.

— Ты взвинчен, Антон.

Я протягиваю руку и кладу ладонь на его пальцы. Я до сих пор отношусь к нему, как к хорошему другу, и знаю, как тяжело ему даются просчеты. Особенно те, что приходится оплачивать чужой кровью. А он начбез Третьякова, он отвечает за его жизнь.

— Сделай глубокий вдох и выдохни на счет три.

— Алин, давай только без твоей профессиональной херни.

Огрызается. Но пальцы мои не стряхивает.

— Хорошо, — я примирительно киваю. — Если с памятью Третьякова начнутся проблемы, я сразу тебе сообщу. Пока что рано бить тревогу.

— А я вот опоздал с тревогой.

Он отталкивается от стола и садится рядом.

— Что там случилось? — спрашиваю его. — В него стреляли?

— Да. Повезло, что едва задели, — голос Барковского напоминает скрежет металла. — Это всё Алмазов никак не успокоится. У него с Германом старая вражда.

— Я в курсе.

— Кстати я должен с тобой побеседовать по долгу службы.

— Насчет чего?

— Ты появилась в доме, и в этот же день случается покушение на босса, — Барковский сводит брови на манер строгого следователя.

— Я под подозрением?

— Нет. Но если Герман спросит, я задавал тебе стандартные вопросы. Кому ты рассказывала о поездке сюда, вообще о знакомстве с ним.

— Никому.

Барковский кивает.

Вскоре он отлучается по делам, а я сама не замечаю, как пролетает остаток дня. Я принимаю душ и ныряю в кровать с шикарным матрасом. После тридцати начинаешь ценить такие вещи. Даже вынужденное пребывание в доме бывшего становится не столь невыносимым. Если здесь еще и лимфодренажный массаж кто-нибудь делает, я готова вовсе смириться с судьбой.

Шутки шутками, а вместе с сумерками повсюду разливается другая атмосфера. Я опускаю голову на подушку и не могу выбросить Германа из головы. Как он сжал мою ладонь и уверенно потянул к себе. Как жадно вглядывался в мое лицо, словно там можно было найти ответы на все вопросы.

Черт.

Я разворачиваюсь и накрываю голову подушкой в шелковой наволочке. Она приятно холодит кожу, только это нисколько не помогает успокоиться. Я маниакально заставляю себя заснуть и где-то на тридцать седьмой овечке добиваюсь того, что Третьяков оказывается прямо передо мной.

Его горячая ладонь ныряет под мои волосы и сдавливает так, что я ощущаю мужскую силу и желание в равных пропорциях. Я шумно выдыхаю, прогибаясь, и следом тянусь к нему сама. Веду щекой по оголенному совершенному торсу, на котором чувствуются крупицы пляжного песка, и загораюсь как спичка. Как гирлянда с исключительно пошловатыми алыми огоньками.

— Ты моя, — шепчет Третьяков, перехватывая мои руки и заводя их мне за голову. — Слышишь, Лина? Я без тебя дышать не могу…

— Ты преувеличиваешь.

— Думаешь?

— Это я сейчас дышать не могу, Герман Алексеевич.

Он ловко разворачивает меня в своих руках и меняет позу. Теперь я наездница. Воздуха это правда не прибавляет, я слишком распалена тем фактом, что подо мной лежит полубог с налитыми мускулами и кожей миндального оттенка.

— Так лучше? — бросает он с наглой усмешкой и растирает крепкими пальцами мои бедра. — Хотя может дело в твоей одежде? Ее слишком много.

Он опускает потемневший взгляд на мое бикини. Красные чашечки и три полоски ткани едва скрывают мое тело. Но мы находимся в приватной части курорта, так что нас могут увидеть разве через профессиональную оптику. Да и мне плевать. В горячих руках Третьякова быстро становится плевать на любые условности.

Он тянется ко мне и глубоко целует, уверенно раздвигая мои губы и проникая языком в рот. Сначало нежно, а потом жестче и грубее. Он обводит мой язык и заполняет глубже, давая прочувствовать малую толику того, что может сделать с моим телом. Что точно сделает с моим телом. Этому невозможно противиться, я прогибаюсь и обвожу пальцами кубики на его прессе.

— Иди сюда, — он выдыхает мне в губы.

Герман смахивает чашечки купальница, задевая мои затвердевшие соски, но дает мне слишком мало ласки. Я стону и направляю его ладонь вниз, чтобы он уже закончил прелюдией. Приподнимаюсь, чтобы ему было удобнее, а потом медленно опускаюсь на его член.

Боже… От удовольствия можно сойти с ума? От сумасшедшей близости? Зашкаливающего пульса и желания принадлежать?

Я прикусываю пальцы Германа, когда он тянется к моему лицу и пошло проводит по раскрытым губам.

— Дикая, — его низкий глубокий голос проходит по телу горячей волной.

Герман вбивается в меня, растягивая и наполняя до сладкого предела, и вся моя природа замыкается на одном желании — послушно принимать его. Ощущать жадные поцелуи и сильные руки. И чтобы острее, грязнее, я начинаю наталкиваться сама, цепляясь онемевшими пальцами за его плечи и выгибаясь так, чтобы почувствовать каждый толчок еще глубже и ярче. Размашистее. Я хочу быть его малышкой, хочу чувствовать, как он заполняет меня и судорожно дышит. Хочу, чтобы мы кончили одновременно…

Я просыпаюсь.

Нахожу себя в кровати, в которой нет никого кроме меня, и чувствую то ли облегчение, то ли разочарование. Сон — воспоминание из нашего с Третьяковым отпуска — так резко оборвался, что я не сразу прихожу в себя. Потом тянусь к сотовому, чтобы проверить уведомления, и вижу сообщение от Марианны:

“Герман согласился на сеансы. Сегодня в десять.”