Глава 5

Я не собираюсь проводить сеансы как положено.

Я собираюсь заниматься профанацией.

Для этого я сажусь в кресло и терпеливо жду назначенного времени. Хотя сердечко бьется, разгоняется вместе с секундной стрелкой. Я отгоняю плохие мысли и делаю над собой усилие, когда дверь открывается. К моему удивлению, Третьяков входит в комнату один. На нем темные джинсы и поло шоколадного цвета.

— Доброе утро, Алина, — бросает он хмуро и оглядывается по сторонам. — Мари немного задерживается.

— Доброе утро. Вы можете присаживаться, Герман.

Я смотрю на него испытующе. Все-таки жду, что он извинится за вчерашнее. Но Третьяков не выглядит как человек, которого что-то беспокоит. Разве что на телесном уровне. Он по-прежнему немного прихрамывает и явно бережет себя: не делает резких движений и заторможенно разворачивается. Вчерашнее ранение дает о себе знать.

— Значит Мари уговорила вас поучаствовать? — спрашиваю, когда Третьяков опускается в кресло.

— Она снова не спала из-за меня, — он трет переносицу крепкими пальцами. — Видно, перенервничала вчера.

— Это объяснимо. Покушение на любимого человека — это большое потрясение.

— Она просто еще не привыкла.

— Вы давно знакомы?

— Около полугода.

Я ловлю удивленный выдох.

Так быстро… Всего шесть месяцев и уже свадьба.

— Давайте ближе к делу, — бросает он и в этот момент выглядит, как примерный муж, который недоволен, но пошел на поводу супруги и согласился попробовать ее оккультные танцы. — Что мне нужно делать?

Мне не нравится его скепсис.

Я уже проходила все стадии его отрицания. Когда мы только познакомились с Третьяковым, я вовсе говорила, что я психолог. Только этого было достаточно, чтобы вызвать его усмешку. В психологию он тоже не верит. Герман считает, что обвинить во всех бедах родителей можно и бесплатно, необязательно для этого идти в кабинет с мягким светом и удобным креслом. Потом я сказала ему, что я вообще-то не совсем психолог, а работаю по определенной методике. Тогда Герман решил, что я раскладываю карты Таро.

В общем, это было трудно.

И проходить этот путь второй раз нет никакого желания.

Поэтому я делаю вид, что не вижу, что он собрался сделать мне одолжение. Хочет сидеть с постной миной, ради Бога. Я тоже сейчас с удовольствием провела время иначе.

— Вам нужно слушать мой голос и отвечать на мои вопросы.

Я встаю со своего места и кладу сотовый на тумбу у стены, чтобы акустика была лучше. Потом выбираю к приложении самую заунывную восточную мелодию и включаю. Подхватываю заготовленные свечи, которые пахнут как мазь Вишневского из советского прошлого нашей страны, и ставлю их на столик между Третьяковым и собой. Зажигаю.

Он кривится.

Но молчит.

А никто не обещал, что будет легко.

Не надо было вчера лапать меня.

— А нельзя чтобы пахло ванилью, а не дерьмом? — все-таки спрашивает Третьяков.

— Это терапевтические свечи, — сохраняю невозмутимость. — Вы готовы начинать?

— Да, давайте побыстрее.

— Хорошо.

Я кладу на колени блокнот и готовлю ручку.

— Закройте глаза и представьте эту комнату. Детали можете поменять на свой вкус. Например, за окнами может быть темный вечер, лишь мягкий свет лампы, который не режет глаза, но создает атмосферу уюта и спокойствия.

Он, наконец, слушается. Прикрывает глаза. С таким видом, что такой бред все равно невозможно терпеть с открытыми. Я собираю волосы в пучок и продолжаю говорить мягким голосом:

— Расслабьтесь. Это поможет вам не только вернуть воспоминания, но и почувствовать себя спокойно и уверенно. Мы начнем с того, что вы просто сосредоточитесь на моем голосе.

Герман кивает. То ли соглашается, то ли пытается подавать сигналы, чтобы не заснуть.

— Давайте начнем с дыхания, — продолжаю, не ускоряя темпа, чтобы мой голос звучал мягко и успокаивающе, как музыка. — Сделайте глубокий вдох через нос… и медленно выдохните через рот. Почувствуйте, как воздух наполняет ваши легкие, как ваш живот расширяется при вдохе и сжимается на выдохе. Постепенно вам станет легче.

— От чего?

— Герман, просто сделайте, как я прошу. Мы потом всё обсудим.

Уголки его тонких губ трогает усмешка. Третьяков немного откидывает голову и делает глубокий вдох. Мне кажется, что толку от этого ноль. Его мышцы кажутся твердыми как камень, напряжение не отпускает их.

— Хорошо, — продолжаю. — А теперь представьте, что вы стоите перед дверью. Она закрыта, но вы знаете, что за ней находятся важные воспоминания. Вы можете открыть эту дверь, но сначала вам нужно быть готовым. Вы готовы?

Его рот снова дергается.

Снова острота или вопрос, готова спорить.

Но он делает над собой усилие и ничего не произносит. Вместо этого медленно кивает.

— Отлично, — мой голос становится еще тише и нижнее. — Теперь представьте, что ключ в вашей руке. Это тот ключ, который откроет вам дверь. Держите его, чувствуйте его тяжесть и форму в своей руке. Поверните его и откройте дверь.

— А если ключ электронный? Там откроют?

Нет, все-таки остроты.

— Пусть будет электронный, — соглашаюсь, мне ведь по большому счету плевать.

Так даже лучше.

— Пройдите через дверь. Войдите в пространство, где спрятаны ваши воспоминания. Вы в безопасности. Ничего страшного не произойдёт.

Рука Третьякова дергается и устремляется к месту ранения. Он ловит жест, замирая, и снова глубоко выдыхает.

Ему больно?

Или мой голос все-таки действует на него?

— Что вы видите? — спрашиваю после паузы.

— Как я вас трахаю.

Его ответ повергает меня в шок. Я шумно выдыхаю на эмоциях и вижу, как Третьяков открывает глаза. Уверенно, бесстыже, словно сказал комплимент, он смотрит прямиком на меня. В другой ситуации это можно было принять за сильное влечение, когда невозможно отвести глаза. Когда зрительный контакт полон жажды и желания. Но сейчас я чувствую напряжение. И что-то темное, тягучее, опасное…

— Не сейчас, — добавляет Третьяков. — А этой ночью. Этой ночью мне приснилось, как я трахаю вас.

Мне становится не по себе от его слов.

Ему снился секс со мной? Этой ночью?

Именно этой ночью, когда мне снилось то же самое!

Черт, это плохо… Я не верю в совпадения, но рациональное объяснение может быть только одно — вчера сработал какой-то триггер. И цепануло нас обоих.

Я незаметно выдыхаю и стараюсь сохранять самообладание. Хотя под сканирующим взглядом Третьякова это безумно сложно. Почти невозможно. Он из тех людей, рядом с которыми лучше не проверять, как ты умеешь действовать в кризисной ситуации. К черту такие тесты! Лучше всего их избегать всеми силами.

Но мне деваться некуда.

Мне приходится оставаться под прессом. В его глазах читается ледяное спокойствие, но стоит задержаться на них дольше, и становится ясно, за этим безмятежным фасадом скрывается взрывная сила. Взгляд мужчины, который привык получать все, что хочет.

— После таких признаний стоит перейти на ты, — добавляет Третьяков.

— У нас принято по-другому.

— А у меня принято делать так, как я сказал.

Его голос опускается на полтона ниже. А я машинально опускаю глаза к столу. Я слишком остро чувствую его настроение, хватает толики агрессии, чтобы я напряглась.

— Ты боишься меня, — выдыхает Герман и сжимает кулаки.

Уверена, он сейчас заставляет себя остыть. Не пугать тревожную женщину своим рыком. Я же решаю, что в этом и прячется мое спасение. Надо побледнее сильнее, а еще лучше схватиться за стакан с водой трясущимися ладонями. Герман терпеть не может иметь дело с женщинами кроме как в постели. Он не терпит их в бизнесе, потому что не понимает, как можно соперничать со слабым полом.

— Это не имеет значения, — произношу слабым голосом, чтобы Герману стало совсем тошно. — Мы здесь для того, чтобы обсудить, что беспокоит вас, а не меня.

Он выдыхает матом.

— Меня сейчас беспокоит только одна вещь. И это ты.

Назвать едва знакомую девушку вещью.

Герман в своем стиле.

Он никогда не был изящен в словах.

— Ты меня интересуешь, — продолжает он, резким жестом поправляя ворот пиджака. — Эта херня началась со вчерашнего дня. После ранения… И чем больше я думаю об этом, тем больше мне это не нравится.

Я поднимаю взгляд, и он тут же ловит его.

— Потому что я не из тех, кто думает о женщине, если она мне не принадлежит.

— Это не совсем то, что нужно обсуждать на сеансе…

— Наоборот. Это единственное, что мне нужно обсудить.

— Хорошо. Давайте попробуем разобраться. Я так понимаю, я вам понравилась?

— Нет, — Третьяков хмыкает. — Это больное блядское наваждение, а нравятся мне другие вещи.

— Например?

— Что например?

— Перечислите, что вам нравится, — я снова готовлю блокнот и ручку. — Вам кажется это глупостью, но нам нужно установить нормальный контакт, чтобы мы могли разобраться в проблеме.

Третьяков кривит губы. Потом откидывается на спинку кожаного кресла и скрещивает руки на груди.

— Что мне нравится? Хм… Давай посмотрим.

Он медленно проводит языком по зубам, затем поднимает палец.

— Мне нравится, когда люди делают то, что я говорю, без идиотских вопросов. Это экономит кучу времени.

Следующий палец.

— Мне нравится хороший виски. Такой, который обжигает горло и не разводят льдом, как сопляки из пригородных баров.

Ещё один.

— Мне нравится тишина. Особенно после того, как кто-то слишком много говорил.

Он чуть отрывается от кресла, наклоняясь вперед.

— Что еще… Мне нравится хороший костюм, часы, которые идут точно, и женщины, которые знают, чего хотят.

Мне остается только кивнуть и сделать вид, что я хоть что-то записала.

— Помогло? — спрашивает Третьяков. — Контакт установлен?

— Кажется, я поняла, почему вам вдруг захотелось затащить меня в постель.

— Да? Я послушаю.

— Вы воспринимаете меня как угрозу, Герман. Вчерашнее покушение могло послужить триггером. Вы оказались в опасности, между жизнью и смертью, поэтому у вас включился режим выживания. Вы наверняка усилили охрану, начали внутреннее расследование…

— Так и есть.

— Только вот со мной непонятно, что делать. Я ведь не угрожаю вам физически. Но я представляю опасность, потому что хочу залезть в ваши мозги. Вы же так думаете?

Я откладываю блокнот на стеклянный столик. Замечаю, что Третьяков следит за каждым моим движением. Я полностью завладела его вниманием, он даже больше не скалится на правах хозяина жизни.

— Вы не хотите увидеть меня как специалиста. Вы хотите видеть меня как объект, который поддается вашей власти. Это вам знакомо. Вы привыкли управлять людьми. Привыкли проявлять агрессию. А секс — это акт агрессии. Это первобытный инстинкт, который изначально связан с утверждением власти. Когда человек, как вы, сталкивается с тем, что не может контролировать ситуацию, этот инстинкт включается.

Он молчит, его взгляд становится более настороженным, но он не отводит его от меня. Я чувствую, как нарастающее напряжение буквально повисает в воздухе.

— Этот секс в ваших снах — это не ваше желание. Это просто отражение внутренней борьбы.

— Не знаю, доктор, — он качает головой. — Сейчас я не сплю, а мысли в голове разные. Грязные в том числе.

Я пропускаю его остроту мимо ушей.

— Вам снились эти сны, потому что я стала для вас символом угрозы. Профессионализм, знания — то, что вы не можете контролировать. И для того чтобы самоутвердиться, вы трансформируете этот страх в сексуальные образы.

— То есть…

Третьяков берет паузу, укладывая мои слова в простую форму.

— Вы хотите чтобы я была вашей любовницей, а не гипнологом. Вам так проще, понятнее и безопаснее.

— Вот как все повернулось, — он коротко смеется. — Хотите сказать, что это я вас боюсь?

— Как профессионала, — я киваю. — Да.

Третьяков выжидает паузу, а потом поднимается с места.

— Славно поговорили, — замечает он с легкой улыбкой. — Думаю, на сегодня достаточно.

— А ваша невеста…

Стоит вспомнить о Марианне, как она врывается в кабинет. Да, именно так. Она как будто бежала сюда со всех ног. Хотя сделать укладку она не забыла. Высокая, ухоженная, в идеально сидящем белом костюме. Светлые волосы уложены в безупречную волну, губы алые, а взгляд цепкий. Ввинчивается в меня, словно я в чем-то перед ней виновата.

— Дорогой, ты уже уходишь? — она не сразу справляется со своим голосом, но к концу фразы он становится приторным.

Но Третьяков даже не замедляет шаг.

— Работа, — коротко отвечает он и, не оглядываясь, выходит, оставляя после себя запах дорогого одеколона и глухой щелчок закрывающейся двери.

Мари не двигается с места, всё ещё глядя на дверь. Потом медленно поворачивается ко мне.

— Работа, значит? — протягивает с лёгким презрением. — О чем вы говорили?

— Извини, но это конфиденциально.

Она медленно улыбается, словно я сказала что-то забавное.

— Да, конечно. Но мы же обе согласились, что это… особый случай. Мне казалось, мы вчера поняли друг друга.

— Я согласилась работать с вами, но это не значит, что я буду нарушать правила.

— Чудесно, — цедит она сквозь зубы и падает в кресло, в котором сидел Третьяков. — Он ведь не тот человек, который доверяет психологам. Ты в этом уже убедилась?

— Убедилась, — спокойно отвечаю. — Именно поэтому он сам должен решать, что тебе рассказывать.

— Хах. Знаешь, что меня удивляет? Он всегда со мной откровенен. А тут — сразу уходит. Как будто боится, что я что-то узнаю.

Я наблюдаю за ней. Её голос лёгкий, но я чувствую в нём скрытый нажим.

— Это удивляет тебя или все-таки злит?

Она усмехается и ставит ладони на мой стол, наклоняясь чуть ближе.

— Я сегодня не в настроении, Алина. И я не люблю ходить вокруг да около. Я хочу знать, о чём ты с ним разговариваешь. Если он хочет общаться с тобой наедине, пусть. Но я должна все знать. До последнего слова. Мне нужны отчеты. Регулярные.

Она делает паузу, давая мне время осознать, что она только что сказала.

— Это невозможно, — отвечаю ровным голосом.

— Я дам тебе немного времени подумать, — цокает она языком. — Но держи в уме, что у меня есть достаточно способов сделать твою жизнь невыносимой.

Она смахивает с брюк невидимые крупицы.

— Ты живешь в доме моего жениха. Ты зависишь от его расположения. А оно переменчиво. Достаточно одного моего слова, чтобы он перестал тебе доверять. Знаешь, что будет потом?

Я не отвечаю.

— Потом он перестанет тебя слушать. Потом он решит, что ты предала его. А потом… ну, думаю, у тебя есть воображение.

Она позволяет словам повиснуть в воздухе, затем встает с места и снова изображает свою безупречную улыбку.

— Так что, Алиночка? Ты за сотрудничество или за проблемы?