Глава 6

Я стараюсь почти весь день провести либо в кабинете, либо в своей спальне. Жду, когда стихнет буря. На меня вдруг все обратили внимание. Третьяков заинтересовался моей персоной и даже пришел на сеанс, Мари вовсе показала зубки. А у меня нет решения. Нет понимания, как нужно действовать дальше.

Лишь к вечеру я решаю выйти, чтобы немного развеяться и подышать свежим воздухом. Я беру с собой термокружку с ромашковым чаем, выхожу в парк, а потом устраиваюсь в уютной беседке. Ночь тёплая, но внутри меня холод. В голове до сих пор звучат слова его невесты. Эта стерва не блефует, она действительно уверена, что сможет натравить на меня Третьякова, если я не буду ее слушаться. А что? У нее есть карт-бланш любимой женщины. Даже если все вскроется, она заплачет и слабый голоском пропоет, что заботилась о своем любимом и сделала это, потому что беспокоилась о нем.

Она еще та сука. Таких девиц видят насквозь только другие женщины. У мужиков тут слепое пятно. Они “смотрят” на них не тем местом.

Я закрываю глаза, вдыхая прохладный воздух. Надо успокоиться. Надо подумать. Какие у меня есть варианты? Я не могу открыться Третьякову, но и идти в открытую конфронтацию с его невестой — не лучшая идея.

— Не замерзла? — раздается мужской голос.

— Пугаешь, — отвечаю Барковскому, делая глоток чая.

— Извини, привычка, — он усмехается, но в его глазах читается беспокойство.

Он заходит в беседку и, не дожидаясь ответа на свой первый вопрос, снимает с себя пиджак. Он протягивает его мне и утыкается плечом в деревянную опору. Я с улыбкой принимаю его пиджак, в который с удовольствие закутываюсь. Тот еще хранит мужское тепло.

— Будешь по-прежнему утверждать, что все под контролем? — спрашивает он и достает из кармана пачку сигарет.

Мне даже не надо просить его не курить. Барковский никогда не курит при девушках, но у него есть привычка перебирать сигарету в пальцах. Особенно, когда на горизонте маячит неприятный разговор.

— Герман злой сегодня как собака. Сорвался на парней, потом вызвал всю смену на ковер. По телефону тоже с кем-то пособачился.

— Это из-за ранения. Он ненавидит чувствовать себя уязвимым. И смертным.

Барковский снова усмехается.

— Он о тебе спрашивал, — добавляет он.

— Да? — я вскидываю брови. — Что именно?

— Запросил у меня подробный отчет по твоей персоне. Попросил лично меня, чтобы все было четко. Я вот теперь думаю, что в этом отчете писать.

— Ты придумаешь, я уверена.

— Тебе здесь не место, Лина.

— Почему это?

— Потому что я знаю босса. Знаю, как он действует, как он думает. И знаю, что случится, если к нему вернутся воспоминания.

Мои пальцы сжимаются вокруг чашки.

— Он уже вспоминает что-то…

— Исключено, — я мотаю головой.

— Да? Я видел, как он смотрел на тебя. И как он изменился, когда вспомнил, что рядом стоит невеста и все видит. Он уже другой. Ты вызываешь в нем эмоции. Он просто еще не разобрался в них.

— Я здесь как раз, чтобы исправить это.

— Ты здесь, чтобы стать проблемой, — поправляет он меня. — Хочешь совет? Уезжай, пока можешь.

Я горько усмехаюсь.

— А это просто? Тут где-то курсирует рейсовый автобус?

— Я могу организовать, я придумаю вариант. Дай мне время.

— Нет, ты не будешь рисковать из-за меня. Снова, — я нажимаю голосом. — Ты меня слышишь, Барковский? Я запрещаю тебе вмешиваться в это. Я и так у тебя в долгу.

Он долго молчит. Мне приходится снять его пиджак и вернуть, чтобы показать, что разговор окончен.

— Я пойду в дом. Поздно уже, а мне нужно выспаться.

— Алина, — Барковский выставляет ладонь и трогает мой локоть. — Когда он вспомнит, что было между вами, я уже не смогу помочь.

Я киваю и молча прохожу мимо. Я возвращаюсь в дом, стараясь выбросить все лишние переживания из головы. Глубокий вдох, медленный выдох — пытаюсь привести мысли в порядок. Но стоит переступить порог особняка, как привычное напряжение возвращается.

В этой стороне дома я еще не была и мне удается стремительно заблудиться. Черт, надо было заходить через главный вход… Я прохожу мимо комнаты для бильярда и замечаю тусклый свет. Дверь приоткрыта и оттуда доносятся шорохи. Я на секунду замираю, прежде чем осторожно толкнуть дверь и попросить помощи.

Зря.

В полумраке я вижу их.

Третьякова и Марианну.

Они слишком заняты друг другом, чтобы заметить меня. Герман стоит, привалившись к столу, а его невеста прижата к нему. Ее руки обхватывают его шею и направляют к себе. Их губы соединяются в жадном поцелуе. Движения Германа такие резкие и требовательные, что он едва сдерживает себя от грубости. Он притягивает ее ближе, а она стонет, послушно выгибаясь навстречу. Ее платье уже задралось выше бедра.

Я не могу отвернуться.

Горячая волна захлестывает меня, но это не смущение. Это ревность. Да… Глупая, ненужная, иррациональная, но такая живая, что мне хочется вцепиться в дверной косяк, чтобы удержаться на месте.

Я должна уйти. Я должна закрыть дверь и сделать вид, что ничего не видела. Но вместо этого стою и смотрю, как он срывает с нее лямку платья, как его пальцы жадно скользят по ее коже, как он склоняется ниже, шепча что-то у ее горла.

Я знаю этот шепот. Я знаю этот голос.

Он когда-то предназначался только мне.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок, а внутри закипает что-то горячее и невыносимое. Мне нужно уйти. Немедленно.

Третьяков рывком подхватывает Мари и разворачивает, опрокидывая на бильярдный стол. Зелёное сукно глухо скрипит под весом ее тела. Она издает приглушенный вздох, но не сопротивляется, только послушно выгибается, когда он сильными руками ставит ее в нужную позу и прижимается к ее заднице пахом.

Мои пальцы сжимаются на дверной ручке.

Он склоняется к ее уху, что-то шепчет, отчего она тихо смеется, а затем его рука скользит вниз, к поясу собственных брюк. Щелчок распускающейся пряжки, легкий шорох ткани.

Где-то вдалеке что-то глухо падает на пол. Может, это мой мир. Может, это мое сердце.

Я срываюсь с места и ухожу, не дожидаясь продолжения.

Адреналин помогает быстро найти нужное направление. Я врываюсь в свою спальню и захлопываю за собой дверь. Прижимаюсь к ней спиной. Воздуха не хватает, в груди всё горит, а пульс стучит в висках. Зачем я туда заглянула? Почему не ушла сразу? Теперь эти образы намертво впились в сознание — его руки на ее бедрах, ее сладострастный стон…

Я зажимаю ладонями уши, но не могу заглушить эхом отзывающиеся звуки. Меня трясет. Мне самой тошно, что я так остро реагирую, но не могу справится с собой. Как будто я заблокировала не только воспоминания Третьякова, но и свои собственные чувства. Я отказалась от них, вычеркнула и попыталась выжечь дотла всё обидой и злостью. Но я обманывалась… Сейчас это становится очевидно.

То, что я увидела в комнате для бильярда, становится моим личным сеансом. Моим ключиком к двери, за которой по-прежнему живет и любовь, и страсть, и сумасшедшая тяга к этому мужчине.

Я хватаюсь за край свитера и сдергиваю его через голову, словно от этого станет легче. Развязываю волосы, нервно провожу пальцами по вискам.

Черт, я тону…

Тону в собственных чувствах, которые давно должны были умереть. Угаснуть. Испариться, как дым. Но они живы. Они во мне. И они режут меня изнутри, словно острые осколки стекла.

Ведь он был моим. Когда-то.

А теперь я чужая. Для него. Для его жизни.

Я сажусь на край кровати, обхватывая себя за плечи. Закрываю глаза, но вместо темноты вижу его.

— Ты боишься меня, — его теплый насмешливый голос выплывает из прошлого, в котором я сижу перед ним на диване и пытаюсь не показывать, как сильно разволновалась.

Тогда мы пересеклись всего пару раз, но между нами почти моментально вспыхнула искра. Третьяков нашел контакты офиса, в котором я работала штатным психологом, и заявился ко мне на прием. Только он сразу взял инициативу в свои руки и позволил мне задать всего пару вопросов по протоколу. После он встал со своего места и навис надо мной брутальной сексуальностью.

— Чего мне бояться? — я щурюсь, хотя внутри все моментально отзывается на его близость.

— Ну, например… того, что я могу тебя поцеловать.

Он делает вид, будто раздумывает. А потом чуть наклоняется, и между нами остается всего несколько сантиметров.

— Не боюсь. — Я упрямо смотрю ему в глаза.

— Правда? — он улыбается так, словно не может поверить, что я не понимаю во что ввязываюсь.

— Правда, — говорю я, но голос предательски срывается.

— Значит, если я сделаю вот так… — Он подносит руку к моему лицу, медленно убирает прядь волос за ухо. — Ты не испугаешься?

Я замираю. Это всего лишь легкое касание, но по моей коже пробегают мурашки.

— Не испугаюсь, — выдыхаю я.

— Хорошая девочка, — он усмехается и проходит последние сантиметра, впиваясь в мои губы сумасшедшим взрослым поцелуем.

Я резко открываю глаза. Воздух в комнате застывший, как и я.

Того мужчины больше нет. Остался только тот, кто внизу, в бильярдной. Кто прижимает к себе другую женщину. Я поворачиваю в сторону душевой и долго стою под горячими струями воды, надеясь смыть с себя не только усталость, но и то, что проникло намного глубже.

Выключив воду, я вытираюсь и натягиваю шелковую пижаму. Забираюсь в кровать и закрываю глаза. Сон приходит быстрее, чем я ожидала.

Но недолго.

Я просыпаюсь от странного ощущения… будто в комнате кто-то есть. Сначала кажется, что это просто сон, но потом я слышу легкий шорох.

Я резко открываю глаза и утыкаюсь взглядом в темноту.

— Тише, — раздается приглушенный голос.

Я не успеваю испугаться, потому что сразу узнаю Барковского по голосу. Но от этого мое удивление не становится меньше. Я резко поднимаюсь на локте и протягиваю ладонь вперед. Сама не верю этому, но натыкаюсь на грудь.

Да, он точно здесь.

Лежит в моей кровати.

— Ты спятил?

— Спокойно, — отзывается он, усмехаясь из-за моего вопроса. — Я остаюсь здесь на ночь.

— Что?

Нет, у него точно жар. Или это дурацкий сон, который изводит меня излишней реалистичностью. Я моргаю и прохожусь ладонями по лицу, потом снова трогаю Барковского.

— Я хочу пустить слух, что у нас роман, — продолжает Барковский. — Можешь дальше спать, я не храплю. Завтра утром я уйду.

У меня даже нет слов.

Я пару раз открываю рот, чтобы сказать ему всё, что думаю по этому поводу, но наружу вырывается лишь злобный выдох. Я откидываю одеяло и подбираюсь к нему ближе.

— Я сейчас не ослышалась? — спрашиваю его. — Ты хочешь пустить слух, что у нас роман?

— Да, ты правильно услышала.

— Барковский, а ты уверен, что все будут использовать слово “роман”? Я вот думаю будут другие формулировки. Например, “Бабушка уже подсуетился и мозгоправа выебал”.Вот какие слухи дойдут до Третьякова.

Я дергаю ворот его рубашки, чтобы он пришел в себя. И убрался уже вон из моей спальни, пока его посещение действительно никто не заметил!

— Пусть болтают, — как ни в чем не бывало отзывается Барковский. — Третьяков уважает меня. Если он поймет, что я положил на тебя глаз, он перестанет воспринимать тебя как женщину. Он отстанет.

— И перестанет приходить на сеансы?

— Именно.

Барковский убирает мою ладонь со своего тела. Потом демонстративно отодвигается, сохраняя приличную дистанцию. А мне по-прежнему хочется его придушить.

— Это безумие, — выдыхаю.

— Безумие — это ждать, пока тебя прижмут к стенке. В переносном или буквальном смысле.

Он говорит спокойно, но в голосе слышится сталь.

— Так что ложись обратно на подушку и засыпай. Если ты стесняешься, я отвернусь к другой стенке. Я и беруши взял…

— Господи, откуда ты такой воспитанный на мою голову взялся! И еще на Третьякова работаешь! Джентльмен в команде мафиози! Супер!

После выплеснутых эмоций вернуться на подушку становится легче. Я с раздражением дергаю одеяло, вытаскивая его край из-под массивного тела Барковского, и приказываю себе спать. И пусть хоть потоп случится, мне плевать!