ГЛАВА 18

Следующий день начинается точно так же, как закончился предыдущий – у меня потеют ладони и ужасно колотится сердце. А что, если это ловушка? Какая-то паршивая игра этой Маши? Что, если она хочет вытащить меня из дома Басаева, чтобы довершить начатое Имраном? То есть убить меня?

А Ваха об этом может и не знать. А может и знать, в принципе. Для меня это мало что меняет. У меня нет ни друзей, ни защитников.

Но я уже согласилась, и включать заднюю поздно. Кроме того, сама горю желанием увидеть эту дрянь. Как и не исключаю, что смогу сбежать. Хотя бы попытаться. И плевать мне, что потом Имран сделает с Вахой и своей Машей. Это им, сволочам, за Егорку.

Басаева я встречаю у двери своей спальни, когда выхожу на кухню за водой. Странно, но меня больше не запирают. Видать, надоело. Да и я, честно говоря, бежать не планирую. Одной мне это не удастся.

Имран в чёрном модном костюме, тёмная рубашка расстёгнута до середины груди. Суёт руки в карманы и смотрит на меня, чуть склонив голову набок.

– Доброе утро, красивая. Всё порхаешь?

– А ты всё улыбаешься? – отвечаю враждебно, на что он вздыхает и делает шаг ко мне. Я отступаю обратно в комнату, но дверь закрыть не успеваю.

– А чего мне грустить? Это же не я любовничка потерял, – давит на больное, как искушённый садист на рану.

– Ты зашёл, чтобы напомнить мне об этом?

– Нет, – он опирается боком на косяк, сложив руки на груди. – Зашёл сказать, что уезжаю на пару дней.

– Я буду скучать, – произношу едва ли не с отвращением, так что у него даже сомнений никаких не остаётся – это сарказм. И чтоб уж наверняка, добавляю: – Буду рада, если тебя пристрелят.

– Не сомневаюсь, – произносит равнодушно, а затем обводит мою комнату придирчивым взглядом. – С тобой оставляю Ваху и пару человек из охраны и прислуги. Если что-нибудь учудишь, я…

– Ты мне что-нибудь сломаешь. В курсе. Счастливого пути.

Басаев кривит уголок рта в подобии ухмылки, а затем, резко выкинув руку вперёд, хватает меня за волосы и тянет на себя жёстким рывком. Это больно. Больно так, что глаза мгновенно наполняются слезами.

– Мудак! – шиплю, хватаясь за его запястье, а Басаев склоняется к моему лицу.

– Сука. Дерзкая, наглая сука, – и улыбается довольно. – Это тебе, – протягивает вдруг мобильный телефон, а я ошарашенно опускаю взгляд на гаджет. – Не ответишь, когда позвоню, выебу. Приеду и выебу тебя. Прямо здесь, – кивает на кровать. – Звонки отслеживаются. А ты, я уверен, помнишь, что за каждую твою ошибку кто-то будет расплачиваться, – не спрашивает, утверждает. А затем уходит вальяжной походкой, а я остаюсь в коридоре с пустым графином и трубкой в руках.

Что же это значит? Я в такой западне, что он даже не боится давать мне телефон?

– Почему? – кричу, когда уже доходит до лестницы.

– Потому что тебя никто больше не ищет. Все о тебе забыли, красивая!

Больно. И до ужаса обидно. Я, разумеется, не надеялась на спасение, но… Но. Когда ты начинаешь понимать, что на самом деле жутко одинока – это страшно. И в груди становится тесно. Жжёт в горле, и я никак не могу запить эту горечь водой. Глотаю её вместе со слезами, размазываю по лицу.

– Чё это с тобой? – слышу голос Вахи и поворачиваюсь к двери кухни.

– А с тобой что?

Он тупо пялится на меня, явно не догоняя.

– Не понял.

– А что ты вообще понимаешь? Ты же просто тупой шкаф, рождённый, чтобы вышибать мозги! – выплёвываю ему злобно, а после осекаюсь. Что это я… Обещала же себе держаться.

– У тебя мозгов дохера, наверное, – ворчит в ответ, но агрессии я не чувствую. Ах, ну да… Я же ему нужна пока.

– Когда поедем к Маше? – перевожу разговор в более деловое русло, а Ваха, выглянув в коридор, снова поворачивается ко мне.

– Я не смогу тебя вывести за территорию. Имран сказал установить камеры в доме. Теперь мы как на ладони. Но в саду камер нет. Я привезу Машу сюда, проведу в сад, там и поговорите.

Облом. Из дома меня не выпустят. Что ж, побег снова откладывается на неопределённый срок. И почему эта мысль не вызывает во мне прежнего ужаса? Осознала, что Басаев прав и меня за воротами его особняка никто не ждёт?

Правда, есть в новости Вахи и хороший момент. Вряд ли Маша станет меня убивать здесь. Почему-то я так думаю.

– Будь по-вашему, – пожимаю плечами. – Мне всё равно.

Мы договариваемся о встрече в саду ближе к полудню, и я радуюсь, что хотя бы по территории вольна передвигаться без конвоя. Риск всё же остаётся, потому что в доме есть прислуга и охрана, их не видно, но я знаю, что они есть. Однако рискую не я, а Ваха с его «не такой, как все» подружкой. С меня взяток никаких. Я просто вышла погулять.

Обед мне приносит всё та же молчаливая женщина. С разговорами к ней не пристаю, но здороваюсь. Женщина отвечает мне коротким, отрывистым кивком и снова уходит.

***

Когда приближается оговоренный час, молча одеваюсь и иду в сад. На улице уже прохладно, но ещё поют птицы, отчего мне становится не по себе. Как в фильмах ужасов… Солнышко светит, птички порхают, дозревают яблочки. Всё так чинно и волшебно снаружи, а внутри… Сколько крови здесь пролито? Сколько жизней сломано в этом доме его хозяевами?

Сажусь на скамейку и, сорвав уже мягкую сливу, с наслаждением откусываю. Где-то у ворот слышу рёв мотора, чьи-то голоса. Прислушиваюсь, хотя внешне спокойна, как удав. Со стороны может возникнуть ощущение, что меня ничто не интересует, но я улавливаю каждый импульс, каждое движение рядом. Как животное… Словно овечка, попавшая в стаю волков и возомнившая о себе невесть что. По идее, меня уже должны были сожрать, но я всё ещё держусь.

Когда у входа в сад застывают две тени – огромная, словно скала, и маленькая, тонкая, как деревце, – я выравниваюсь, прикипаю к лавочке. И вдруг острым лезвием по подсознанию её голос…

Голос моей сестры.

– Она тут?

– Должна быть. Ты иди, я подожду здесь, – второй голос принадлежит Вахе, но его я пропускаю мимо ушей. Прислушиваюсь, надеясь уловить ещё раз голос Маши. Маши… Моя сестра тоже Маша…

Нет. Это какая-то чушь. Не может быть.

– Не может быть… – шепчу тихо, мотаю головой. – Мне показалось.

– Ладно, я пошла, – или не показалось?

Вскакиваю с лавочки, нервно шагаю в гущу кустарника ежевики и останавливаюсь только тогда, когда острые шипы врезаются в руку. Бежать некуда.

Позади слышу шаги, жду. Вот сейчас она заговорит, и выяснится, что это совсем другой человек. Не моя сестра.

– Ну здравствуй, красавица, – слышу её голос уже совсем рядом и крепко зажмуриваюсь до боли в веках. Нет… У меня галлюцинации. Видать, то вино действительно было скисшее. Да я даже готова поверить, что это сон, но только не в то, что за спиной стоит моя родная сестра. Моя сестра не может быть той самой Машкой. Это невозможно!

Но гаденький голосок внутри уже нашёптывает правду, окуная меня в неё, как в дерьмо.

Машка пропала, и я думала, что она уехала куда-нибудь за границу, чтобы захомутать там миллионера, как и мечтала, сколько я её помнила. Я нарисовала себе эту историю и поверила в неё. Но всё оказалось куда страшнее.

Резко поворачиваюсь и, вцепившись в её лицо безумным взглядом, выдыхаю.

Моя сестра. Моя Машка.

Она узнаёт меня не сразу. Лишь по прошествии нескольких секунд, таких долгих, что, кажется, будто время остановилось. А вместе с ним и мы.

Машка сильно изменилась. Не могу сказать в какую сторону, просто изменилась. Стала другой. Не той беззаботной, порхающей девчонкой, которой я её помнила.

Машка… Моя плоть и кровь. Моя сестрёнка, по которой я так скучала. Машка, которая мечтала выйти замуж за арабского шейха и обещала забрать меня с собой в Эмираты. Машка, по которой я пролила столько слёз… Моя Машка.

Её надменная улыбка медленно сползает с лица, а в глазах появляются осмысление и ужас. Покачнувшись, будто от удара, она делает шаг назад, прижимает руку к животу.

Красивая. На ней дорогое пальто, отороченное мехом, хотя для зимней одежды ещё рановато, шелковый шарф, плотно прилегающий к шее, блестящие, блинные сапоги. Пальцы унизаны перстнями, в ушах блестят бриллианты. Я почему-то уверена, что это не бижутерия. Что ж, несмотря на всё, что она пережила, Машка своего всё-таки добилась.

– Злата? – голос надломлен, дрожит. А глаза наполняются слезами. Она резко шагает ко мне, но я отшатываюсь, под ногами хрустят ветки ежевики. Она застывает, прижимает ладонь ко рту. – Не может быть… Златка. Моя Златка.

Узнала, значит.

– Так вот кто сломал мою жизнь, – кисло улыбаюсь, хотя на самом деле хочется взвыть. Моя сестра оказалась той, по чьей вине я пережила всё это. Она мой палач.

– Златка… – повторяет почти беззвучно, а я лишь вижу, как шевелятся её губы, обильно накачанные силиконом. – Моя Златка! – она бросается ко мне, с силой хватает своими руками за предплечья и притягивает к себе, обнимая, а я бью её по рукам, по лицу, вою и кричу.

На шум прибегает Ваха, оторопело застывает, а через секунду разнимает нас, видимо, решив, что мы подрались. Дралась только я. Как озверевшая, рвалась к Машке, чтобы разодрать этой гадине лицо.

– Остынь! – Ваха больно меня встряхнул, удерживая за шкирку, как котёнка. Что-то хрустнуло в позвоночнике, и я заскулила, как побитая собака.

– Отпусти, – выдохнула хрипло Машка и бросилась на Ваху. – Слышишь? Отпусти мою сестру! Отпусти, малыш, прошу!

Это Ваха-то малыш? Устав брыкаться, я притихла, мрачно уставилась на Машку исподлобья.

– Сука ты, слышишь? Сука. Самая настоящая сука. Из-за тебя всё. Из-за тебя со мной всё это происходит, – зашептала я сорвавшимся голосом, а горилла, наконец, опустил меня на землю.

– Прости. Прости меня, Злат. Прости, мелочь.

Мелочь… Так она называла меня когда-то. Когда у нас, кроме друг друга, не было никого. До того, как она бросила меня, свалив на поиски лучшей жизни, до того, как я осталась сиротой.

– Ненавижу тебя! Ненавижу! – задыхаясь от слёз, мчусь мимо неё, задеваю Машку плечом и позорно убегаю из сада. Меня никто не преследует, лишь слышу вслед:

– Оставь. Не трогай её, – это Ваха.