ГЛАВА 21

Прошло три дня. Три дня, которые я потратила на размышления и поиски хоть какого-нибудь решения. Но оно не пришло. Ни решение, ни свежая мысль меня так и не посетили. А вот Басаев, несмотря на мои пожелания перед его отъездом, всё-таки вернулся.

Вернулся и прямо с порога застукал меня идущую из кухни в спальню. Теперь, когда я была вольна передвигаться по всей территории дома без провожатых, ко мне, наконец, вернулся аппетит. Наверное, ещё сыграл свою роль тот факт, что я больше не чувствовала на себе вкрадчивых взглядов прислуги. То ли я к ним привыкла, то ли они ко мне. Мы иногда встречались в коридоре или в моей спальне, когда молчаливая женщина в платке приходила убираться. Иногда я видела уборщицу и повара. Все тихие, почти незаметные. Будто зашуганные. Хотя это как раз неудивительно.

Он застывает у двери, швырнув пальто прислуге, и долго буравит меня пристальным взглядом, словно до этого не видел по меньшей мере год. Нет, он ищет во мне не перемены. Он ищет во мне знакомые черты. Наши общие черты с Машкой. А их таки немало, о чём и говорил его тёмный, злобный взгляд с самого начала.

Стою и я. Словно в пол вросла. Мысленно перебираю на себе одежду. Джинсы, тёплая толстовка, волосы собраны в небрежный пучок. Во мне нет ничего сексуального или хотя бы намекающего на кокетство. И я этому очень рада, хотя когда-то, в прошлой жизни, мне нравилось, когда мужчины обращали на меня внимание.

Что ж, то время прошло. Теперь я жутко боюсь внимания…

Спустя минуту Имран приближается ко мне. Всё той же хищной, якобы ленивой походкой.

Склоняет голову набок, полные губы кривятся от фирменной гаденькой усмешки. Поддевает указательным пальцем мой подбородок, приподнимая лицо.

– Это ничего не меняет. Поняла? Ничего. Ты моя шлюха. И мне плевать, чья ты сестра, жена, родственница или подруга. Ты моя сучка красивая, – мне в лицо дохает алкоголем, и от этого запаха снова начинает мутить. Кажется, таким образом проявляется аллергия на Басаева. Всё правильно. Так и должно быть. Меня должно воротить от них.

– Как скажешь, мудак, – проговариваю каждое слово тихо, но чётко, а Басаев вздыхает, качает головой.

– Всё такая же дерзкая. А у меня всё никак не находится время, чтобы преподать тебе пару уроков. Может, сегодня вечером. Я как раз буду свободен, – рассуждает так, словно беседует сам с собой. Думает вслух.

– И что вечером? Снова будешь издеваться? – я стараюсь выглядеть равнодушно, но он, конечно же, замечает, как начинают дрожать мои руки, в которых я держу поднос с фруктами.

– Не бойся, красивая. Больно не сделаю. Мы ведь с тобой теперь почти родственники, – снова паскудная ухмылочка, и он уходит, будто в ту же секунду забыв о моём существовании.

– Подонок, – шиплю ему вслед. Кто бы знал, как сильно я ненавижу его.

И её. Ту, которая до сих пор ничего не сделала, чтобы помочь мне. Я всё ещё в плену, всё ещё в бандитских лапах.

***

Это было неожиданно. То, чего Имран не мог предвидеть. Наверное, просто чересчур доверял Машке в своё время. А та не стеснялась врать.

Что ж, себе хуже сделала. Себе и своей сестре.

Теперь это не его проблема.

Сбросил очередной вызов от Машки и закрыл глаза, откидываясь на спинку кресла. В дверь кабинета постучали; судя по тяжести кулака, Ваха пожаловал.

– Войди!

Дверь открылась, и фигура громилы заняла весь проём.

– Добрый день, шеф. Звали?

Открыл глаза, окинул здоровяка хмурым взглядом.

– Звал, Ваха. Звал. Проходи, располагайся. Поболтаем. Нам ведь есть, о чём поболтать?

Тот поморщился, но порог перешагнул.

– Я знаю, что накосячил, Имран Валидович. Готов понести наказание.

– Что ж, хорошо. Тогда возьми вон тот нож, – кивнул на вазу с фруктами. – И отрежь себе пальцы правой руки. Сейчас.

– Все? – голос громилы дрогнул. Испугался.

– Разумеется.

– Шеф…

– Что? – оборвал его скулёж, подался вперёд. – Что, Ваха? Предлагаешь отрезать тебе не пальцы, а башку? Ты ведь не мог не думать о наказании, когда предавал меня, а?

– Я не предавал, шеф. Никогда не предам. Если хотите, грохните меня прямо сейчас. Но я не предавал, – на стол, рядом с наполовину опустевшей бутылкой, лёг ствол Вахи. Тот самый, что когда-то подарил ему сам Имран. – Хотите, из него и пристрелите. Но знайте, я не предавал вас. Не сделал ничего, что могло бы вам навредить.

– Это должно меня как-то пронять? Или, быть может, я должен закрыть глаза на то, что ты ведёшь дела с моими бабами за моей спиной? Что я должен сделать сейчас, Ваха? Забыть?

Здоровяк потупился в пол, наморщив и без того узкий лоб.

– Я виноват. Знаю, как это выглядит. Но у меня даже в мыслях не было предавать вас. Я накосячил не потому, что хотел причинить вам зло, а потому, что пожалел её.

– Думаешь, Машка нуждается в твоей жалости? Эта хитрая сука пользуется моим расположением к ней уже столько лет, а ты всё ещё считаешь, что она ранимая и беззащитная? У Маши зубы, как у ебучей акулы, она тебя прожуёт и не заметит. А ты купился на её слёзы, как паршивый лох. И что мне теперь делать с тобой, Ваха? Списать в утиль? Или просто выкинуть из своего дома с позором, как облезлую шавку? – последнее, пожалуй, для него пострашнее будет.

– Лучше пальцы, – протянул руку к вазе с фруктами, взял нож. – Если это искупит мою вину… – положил руку на стол, сжал челюсти и занёс лезвие.

Имран поморщился. Он не сомневался, Ваха сделает, что от него требуется, только его крови не хотелось. Пожалуй, громила единственный, чьи страдания не доставляли удовольствия. Была ещё Машка, но поступок этой суки отбил у него всяческое желание ей сочувствовать.

– Оставь пальцы при себе. Но имей в виду, я спускаю твой поступок на тормозах в первый и последний раз. Ещё раз ты сделаешь что-то без моего ведома – руками не отделаешься. А теперь пусть позовут ко мне мою тёлку. Если будет сопротивляться – приволоки.