Глава 20

Мать стучит дважды. Я успеваю сунуть расчёску под плед и тут же ненавижу себя за это движение.

— Даня, Вика приехала. Можно?

Не отвечаю. За дверью тихо, только звякнула молния куртки. Могу сказать, что передумал. Мать обещала спросить, и вот спрашивает. Никто не войдёт, пока я не разрешу.

Под пледом сразу тяжелеет. Один звук её имени — и член дёргается, как у больного на голову. Месяцы без неё, а тело помнит рот, бёдра, как она сжималась. Сука. Не сейчас.

— Да.

Сипло.

Дверь открывается, и Вика оказывается совсем рядом. Живая, рядом.

На пороге моей комнаты.

Старая куртка расстёгнута. Волосы убраны, под глазами тени. Она держит сумку обеими руками, будто приехала на собеседование и теперь жалеет, что согласилась.

Смотрит мне в лицо. Потом ниже.

Вот оно.

Короткое движение глаз, которое я ждал с того момента, как мать набрала её номер. Колёса, плед, неподвижные колени. Вика прикусывает губу.

Сухой язык цепляется за зубы. Выставить ее, сейчас же. Вика переступает порог, и я подаюсь навстречу, забыв про кресло. Сука. Как же скучал.

Хочу схватить её за запястье и вжать в себя. Хочу, чтобы она села мне на колени — какие есть — и я задрал ей свитер. Стояк поднимается быстро, зло, бесполезно. Плед это почти не скрывает, если смотреть внимательно. Она смотрит внимательно. Я ненавижу её за это и хочу трахнуть до звона в ушах.

— Оставишь нас? — спрашиваю мать.

Она смотрит на Вику, дожидается кивка и выходит. Дверь остаётся приоткрытой.

Вика замечает расчёску. Из пледа торчит чёрный зубчатый край. Я вытаскиваю её и швыряю на стол.

Не попадаю.

Расчёска ударяется о ножку и остаётся лежать возле колеса.

Вика дёргается поднять.

— Не надо.

Замирает.

— Хорошо.

От ее «хорошо» хочется заорать. Говорит мягко, смотрит осторожно. Я стискиваю обод, кожа скрипит о резину.

— Ну что, насмотрелась, блядь?

— Данила…

— Можешь не подбирать выражений. Кресло настоящее.

Она снимает куртку. Не вешает, держит на сгибе локтя.

Свитер обтягивает грудь. Я пялюсь. Не прячусь. Помню эти сиськи в ладонях, как соски твердели мне в рот, как она стонала в подушку, когда я входил сзади. Член наливается до боли. Хочу сказать: подойди, сука, потрогай, проверь, живой ли я хоть здесь. Не говорю.

— Твоя мама сказала, что ты согласился поговорить.

— А что ещё сказала? Плохо ест? Не слушается? Приедь, Семенова, проведи воспитательную беседу?

— Что тебе тяжело, — Вика сильнее сжимает куртку.

— Ей тоже тяжело. Всем вокруг теперь ужасно тяжело.

Поворачиваю колёса. Правое задевает край коврика, который утром зачем-то притащила мать. Кресло встаёт криво. Исправляю, чувствуя на затылке Викин взгляд.

— Я не знала, что ты уже дома, — говорит она.

— Новости плохо доходят?

— Лена сказала про аварию. Потом узнала у Макса, что ты в больнице. Я думала позвонить.

— Но не позвонила.

Она молчит несколько секунд.

— Да.

На языке вертится: другого нашла? Кто теперь тебя целует? От одной картинки жарко в шее, но я давлю вопрос. Хватит, Зверев. Только вошла, а ты уже готов ее выпроводить.

Картинка всё равно приходит: чужой рот на её губах, чужие пальцы между ног. В висках стучит. Хочу убить этого выдуманного мужика и трахнуть её здесь, в этом кресле, чтобы она забыла любые рты.

Только это я приходил к ней с бумажками про мать.

Это мой номер она заблокировала.

— Правильно сделала, — говорю.

Вика ставит сумку на пол.

— Можно сесть?

Киваю на стул у стены. Она придвигает его сама, оставляя между нами расстояние. Не приседает возле ног, не тянется поправить плед. Садится напротив, и теперь мне не приходится задирать голову.

Теперь ее рот совсем близко. Я помню вкус этих губ и не знаю, куда деть взгляд.

Сидела напротив с учебником, злилась на мои ошибки. Я смотрел на её рот, притворяясь, что слушаю. Пальцы и сейчас сжаты так же.

Рот. Нижняя губа, которую я кусал. Язык, которым она брала меня в ту ночь у себя — первый раз, осторожно, со слюной на подбородке. Стояк дёргается под пледом так явно, что я чуть не стону. Сдвигаю плед выше. Поздно, если она смотрела.

Хочу кончить ей на эти губы. Хочу, чтобы она села и сама взяла в рот, здесь, пока мать внизу варит свой чёртов чай. Хочу одновременно выставить её нахуй и никогда не отпускать.

Сглатываю, не выдержав её взгляда.

— Мне нужно спросить про маму.

— Зачем?

— Лечение оплатил ты?

Смотрю на полоску засохшей воды на стекле, лишь бы не на неё.

— В клинике подтвердили перевод ещё тогда, — продолжает Вика. — Но имени не назвали. Я всё это время думала… Хочу услышать от тебя.

— Я, — отвечаю, не отрывая взгляда от стекла.

Она выдыхает так, будто до этой секунды держала воздух в лёгких.

— Спасибо.

Вот и всё. Поблагодарить, убедиться, что жив. Лене потом доложит: такой же мудак.

Спасибо. За маму. Не за то, что я ебал её до тряски и свалил запиской. Не за то, что дрочил на неё в этой комнате, пока ноги не слушались, и кончал в кулак с её именем в зубах. Спасибо, блядь.

— Передашь матери, что не за что.

— Я сама тебе говорю.

— Услышал.

Вика опускает глаза на мои руки. На голое запястье.

— А твои часы?

Машинально прикрываю его ладонью. Поздно.

— Снял.

— Ты ведь всегда в них ходил.

— Следила? — усмехаюсь, пряча голое запястье.

— Ты стучал ими по столу, когда я заставляла переписывать задания.

Помнит эту чушь. Из всего, что могло остаться от меня, помнит раздражающий стук.

И то, как я целовал. И то, как кончала мне на пальцы. Если помнит стук часов — помнит и остальное. От этой мысли член снова твердеет. Я почти усмехаюсь в голос: парализованный стояк, охуенный набор.

— Продал, — бросаю. — Всё? Проведём опись остального имущества?

— Чтобы оплатить? — она смотрит на моё запястье, и я убираю руку под плед.

Под пледом касается члена. Даже это короткое касание своей же ладонью бьёт током. Сжимаю обод свободной рукой до боли.

— Только не начинай. Я не последний кусок хлеба отдал.

Она поднимает голову.

— Зачем ты всё время стараешься сделать хуже то, что сделал нормально?

Я усмехаюсь.

— Нормально? Твоя мать должна была остаться без программы, потому что мой отец решил тебя дожать. Я принёс тебе условия. Сам. А потом перевёл деньги. Прямо герой.

— Я не назвала тебя героем.

— Но уже почти простила?

Она отодвигается. Совсем немного, спинка стула скрипит.

Я ненавижу этот звук.

— Нет, Данила.

Отвечает сразу.

— Тогда зачем сидишь?

— Потому что хотела тебя увидеть. И сказать спасибо за маму. Одно другое не отменяет.

Сжимаю обод колеса. Хочется отъехать подальше, но за спиной кровать, а разворачиваться сейчас не буду. Не под её взглядом.

Хотела увидеть. Смотрит. А я хочу затащить её на кровать за этой спиной и выебать так, чтобы «спасибо» кончилось стоном. Хочу любить её тихо. Получается только это.

— Как она?

— Лечится. Устаёт после поездок, иногда ругается, когда я хватаю её под руку раньше, чем она попросит. На прошлой неделе сама сварила суп. Потом полдня отдыхала.

Улыбается, на щеке появляется знакомая складка. У меня в груди тянет, будто содрали корку. Отворачиваюсь к стеклу. Еще миг — полезу обнимать.

Улыбка попадает ниже пояса так же, как в грудь. Хочу провести большим пальцем по этой складке. Хочу лизнуть. Хочу, чтобы она улыбалась мне, пока я у неё внутри.

— Передавала тебе привет.

— Рассказала ей?

— Что ты заплатил, я только сейчас узнала точно. Про аварию сказала. Она переживала.

— Даже после всего? — от удивления сразу хрипну.

— Не все люди хотят, чтобы тебе стало больно.

На столе загорается телефон. Я переворачиваю его экраном вниз так резко, что Вика замолкает.

Всего лишь Макс. Спрашивает, можно ли заехать вечером.

Смотрю на имя Макса, а вспоминаю фотографию из палаты. Лицо попало наполовину, одеяло. И эта подпись про парковку. Под ней знакомые аватарки, всех знаю лично.

— Видела? — спрашиваю.

— Что? — Вика замирает.

— Фотографию, — выталкиваю сквозь зубы.

Она не отвечает сразу.

Этого достаточно.

— Конечно. Весь универ посмотрел.

— Лена показала. Я попросила больше мне такое не пересылать.

— Чтобы не портить настроение?

— Чтобы не разносить дальше, — Вика хмурится.

— Благородно, заебись.

Вика крепче сжимает куртку.

— Я написала Максу. Спросила, кто снял. Он сказал, что разберётся с Алексом.

— Уже разобрался. Удалили. Все извинились словами «да мы просто». Можешь поставить галочку.

— Он ещё что-то говорил? — спрашивает она.

Делаю вид, что не понял.

— Алекс.

— Хуйню обычную. Про меня.

Вика ждёт ответа. Как ей пересказать Алекса? Перед глазами его лицо возле больничной тумбы. Наклонился, заговорил потише, будто по-дружески спрашивал. Про девчонок. Я тогда ещё не знал, что у меня с ногами, а он уже про это.

Про то, стоит ли ещё. Про то, не отсохнет ли. Я чуть не разбил ему лицо стаканом. Сейчас от одной памяти стоит снова — зло, назло им всем, назло креслу. Работает, суки. Работает на неё.

— Это не для тебя разговор.

Вика кивает. Не выпытывает, и я неожиданно чувствую облегчение.

— Он не имел права тебя снимать, — говорит она.

— Ему казалось, мы друзья.

— Поэтому можно?

Качаю головой.

Хотел бы сказать, что заткнул. Сам до утра обновлял чат.

Вика смотрит на перевёрнутый экран, и я понимаю, что она знает это ожидание без объяснений.

— Только не пересылай мне, если появится ещё, — прошу.

— Не буду.

— И обсуждать меня с Леной не надо.

Она хмурится.

— Я могу рассказать подруге, что мне тяжело после встречи с тобой. Но подробности про твоё здоровье ей пересказывать не стану.

Хочу запретить вообще обсуждать меня. Потом замечаю, как она стиснула куртку.

У костяшек натянулась кожа. Немного — и уйдёт.

— Ладно, — говорю.

Вика разжимает пальцы.

Отодвигаю телефон к кувшину. Хоть несколько минут без экрана.

Она смотрит на меня внимательно.

И я смотрю в ответ: на рот, на шею, на то, как поднимается грудь. Хочу спросить, дрочила ли она после меня. Хочу сказать, что я дрочил. Каждую ночь почти. На её «Вик», на то, как брала в рот, на кровь на простыне в первый раз. Кончал быстро и злился, что быстро.

— Не смей, — говорю.

— Что?

— Говорить, что теперь я понял.

Вика кладёт куртку на соседний край стола.

— Я собиралась сказать, что Алекс поступил мерзко.

Закрываю рот.

— Ты ждал, что я буду рада?

— Не знаю.

— Знаешь. Поэтому и кусаешься с порога.

Хочу ответить, но она продолжает, уже другим голосом:

— Я помню, как у меня звонил телефон после того объявления с моим номером. Ночью. На паре. В больнице. Открываешь сообщение и сначала видишь, что человек хочет с тобой сделать, а потом номер. Даже имени нет.

Под футболкой потеет спина. Тяну ворот, будто он душит. Каждый неизвестный номер из ее рассказа бьет по вискам.

И бьёт по стояку наоборот — гасит. Хорошо. Хоть на минуту можно думать не членом.

— Вика…

— Подожди. Ты спросил прощения? Нет. Ты спросил, простила ли я. Как будто это я должна была успеть что-то сделать, пока ты лежал в больнице.

Она замолкает, сглатывает.

— Я у двери сейчас стояла и вспоминала, как уходила отсюда с вещами. Не только твою аварию. И мне за это было стыдно. Представляешь?

Опускаю взгляд.

Расчёска лежит на полу зубцами вверх.

— Не должно быть, — говорю.

— Вот и не заставляй меня.

Она вытирает глаза, зло, растирая тушь. Я тянусь, успеваю убрать руку на плед. Прижать бы к себе, стереть большим пальцем. И не услышать «не трогай». От желания ноют плечи.

И стоит снова. От слёз. От туши. От того, что она плачет из-за меня и всё равно сидит. Я больной ублюдок. Я влюблённый ублюдок. Разницы нет.

— Я написал куратору, — произношу.

— Знаю. Она сообщила.

— После того вторника. Всё, что было. Про отца тоже.

— Она сказала, приложат к материалам.

— А заявление? Твоё, об уходе? — спрашиваю, отведя глаза от салфетки.

Вика смотрит на сложенную салфетку.

— Уход остановили ещё тогда. Теперь согласовывают, как закрыть пропуски и перейти в другую группу. Лена присылает задания. — Она разглаживает салфетку ногтем.

— Отец может…

— Не надо.

Тихо, но я сразу останавливаюсь.

— Не хочу снова зависеть от того, какое у него сегодня настроение.

Проводит ладонью по колену, будто стирает пятно.

Колено. Я смотрю слишком долго. Помню, как раздвигал эти колени. Как она сказала «двигай». Член ноет.

— В чате уже написали, что я выторговала себе возвращение. Одна девочка прислала, предупредить хотела. Я теперь даже благодарить за такие предупреждения не знаю как.

— Кто написал?

Она усмехается.

— И что ты сделаешь?

Слова попадают точно туда, где и так саднит.

Смотрю на свои ноги.

Вика замечает.

— Я не про это.

— Конечно.

— Данила, я спрашивала то же самое, когда ты мог бегать. Пойдёшь бить? Напишешь, что запрещаешь? Завтра ещё один человек решит, что ему можно, если тебя рядом нет.

Киваю, уставившись в пол. Не могу ей сказать, как часто обновлял тот чат.

— Значит, ничего не могу сделать.

— Можешь не требовать, чтобы я забыла.

Она проводит пальцем по шву куртки. На манжете торчит нитка, и я вдруг вспоминаю монету у её ботинка в тот вторник.

— Ты слышала, что крикнули, когда ты уходила?

— Про чаевые?

Киваю.

— Слышала. Там трудно было не услышать.

— Я хотел…

Она поднимает глаза, и я осекаюсь. Хотел заступиться. Хотел догнать. Хотел сказать, что нельзя. Все собирался. Все потом.

Хотел ещё прижать её к стене и выебать так, чтобы весь холл заткнулся. Хотел быть человеком. Получилось ни то ни другое.

— Я стоял там, — говорю вместо этого.

— Да.

Вика теребит нитку, но та не отрывается.

— Знаешь, что хуже всего? Я ведь сначала подумала поднять. Автоматически. Деньги упали, значит, нужно поднять. И только потом поняла, что они именно этого ждут. Чтобы я нагнулась, а кто-нибудь снял.

Помню пустой стакан на записи, звон мелочи. Смотрел тогда. Не весь ролик, несколько секунд. Закрыл, потому что было противно.

Очень удобно: мне хватило закрыть.

— Ты не подняла, — произношу.

— Это что-то меняет?

Нет. Она видит ответ раньше, чем я успеваю открыть рот.

— Я потом дома обувь снимала и всё смотрела на шнурки. Мне казалось, они сейчас засмеются. Дома, Данила. Где их вообще нет.

У меня сводит челюсть.

Мне нечего предложить ей за эти слова. Нечем отделаться.

И я впервые не предлагаю.

В комнате слышно, как на улице машина проезжает по гравию. Прежде я бы сразу узнал отцовский двигатель. Сейчас не уверен.

Вика тянется к своей сумке.

— Уже уходишь? — вырывается у меня, прежде чем успеваю прикусить язык.

Вика медленно убирает руку от сумки.

— Воду хотела достать, — отвечает, нахмурившись.

Она пьёт из маленькой бутылки. На крышке следы зубов. Раньше я отобрал бы бутылку, открутил, назвал бестолковой. Потом ещё ждал бы, чтобы улыбнулась.

Смотрю на следы зубов и думаю только одно: эти зубы были у меня на члене. Осторожно. Первый раз. Я тогда чуть не кончил ей на язык за минуту. Сейчас от этой памяти снова каменеет. Плед предатель.

— Тебе налить? — спрашивает.

— Я могу сам.

— Хорошо.

Беру кувшин. Рука работает, чёрт возьми. Всё получается: вода льётся в стакан, ни капли мимо. Но оттого, что я мысленно праздную такую ерунду при ней, становится тошно.

— Не надо приходить из-за денег, — говорю.

— Я услышала тебя ещё в начале.

— Просто потом окажется, что я должен быть благодарен за визиты.

Она закручивает крышку.

— А сейчас ты за что на меня злишься?

— Потому что ты сидишь и смотришь! — ору, сжимая край пледа.

Вика вздрагивает. Я вижу это и всё равно не могу остановиться.

— На меня теперь все смотрят. Как пересаживаюсь, сколько съел, выпил ли таблетки. Сегодня мужик поправлял мне штаны, потому что я не справился. Хочешь подробностей?

— Нет.

— А это теперь моя жизнь. Не прогулки с тобой, не поездки. Вот эта комната и люди, которым приходится…

Давлюсь воздухом. Колесо скрипит под ладонью.

И под пледом всё ещё стоит. Вот подробность, которую я ей не скажу: пока мужик поправлял штаны, я думал о её пизде. О том, как она кончала мне на пальцы. О том, что я всё ещё хочу её ебать, даже если ноги — мясо.

— Приходится помогать, — тихо говорит Вика.

— Не договаривай за меня.

Она замолкает.

Пообещай, что встану. Тогда хоть за вранье накричу. А она только смотрит мокрыми глазами.

— Ты испугалась, когда вошла.

— Да.

— Вот.

— Я боялась, что ты умереть мог. Потом увидела тебя и всё равно испугалась. Я не умею правильно на это смотреть, Данила.

— Так не смотри. Иди домой.

Вика медленно встаёт.

У меня внутри всё обрывается.

Вместе с обрывом — паника в паху, в груди, везде. Не уходи. Сядь. Дай потрогать хотя бы руку. Дай засунуть язык тебе в рот и проверить, что ты ещё моя, даже если я хуй знает чей.

— Мать просила тебя остаться? — спрашиваю зло. — Дежурить? Уговаривать меня есть?

— Нет.

— Не верю.

— Она попросила приехать. Я приехала. Ты сам разрешил войти.

— Ошибся, — бросаю, вцепившись в обод.

Она берёт куртку.

И я произношу, точно знаю, куда ударить:

— Мне не нужна ты.

Вика застывает, держа один рукав. Так же застывала тогда, у себя в коридоре, когда я говорил, что просто развлекался.

Врёт весь я. Нужна. До дрожи. До стояка, который не уходит, пока она в комнате. До мысли кончить ей на свитер, лишь бы оставить след. Нужна так, что сейчас от собственного рта тошнит.

Вика сглатывает, отводит глаза. Я узнаю этот взгляд, и меня мутит. Умею же. Все еще, блядь, умею.

Она продевает руку в рукав со второй попытки.

— Хорошо. Я уйду.

— Вика…

— Не надо кричать ещё раз. Я слышу.

Выговаривает ровно, прикусив губу. Знаю, как болят эти губы после поцелуев. Сейчас сам заставил ее кусать их до белизны.

Рву ноготь о плед. Ради неё отпускаю? Тогда почему задыхаюсь?

Но я просто не выдержал, что она увидела меня таким.

— Я не знаю, что дальше, — выговариваю.

Вика останавливается возле стула.

— Врачи тоже не знают, сколько восстановится. Они говорят про занятия, про то, что можно научиться. А я утром открываю глаза и сначала секунду не помню. Потом пытаюсь…

Провожу ладонью по лицу.

— Иногда лучше бы вообще не просыпаться.

Она бледнеет.

Мгновенно жалею, что сказал. Сейчас останется от страха, и я никогда не пойму, зачем приходит.

— Врач знает? — спрашивает Вика.

Киваю.

— Я разговариваю с ним. С другим тоже. Который по голове.

— С психиатром?

— Да. Можешь не смотреть так. Мне помогают.

Вика опускается обратно на стул, не снимая куртки.

— Это хорошо.

— Чего хорошего?

— Что ты сказал им.

Смотрю на её сцепленные руки. Ноготь большого пальца обломан почти до мяса.

— Я не хочу, чтобы ты меня спасала.

— Я не знаю, как это делать.

Поднимаю голову.

Она плачет беззвучно, даже не вытирает лицо.

Хочу лизнуть эту слезу. Хочу вжать её лицом себе в шею и кончить от одного запаха. Хочу, чтобы она осталась. Хочу умереть, если уйдёт. Каша.

— Я сама последние недели еле… — Не заканчивает. — Не могу обещать, что вытащу тебя. И не могу сидеть здесь, пока ты опять делаешь мне больно.

— Зачем тогда пришла?

— Потому что ты мне не чужой, идиот.

Последнее слово срывается. Она прижимает салфетку ко рту, отворачивается, а я сижу и не знаю, куда деть руки.

За дверью скрипит половица. Мать не входит.

— Не зови её, — прошу.

— Я не собиралась.

Молчим. Её дыхание выравнивается. Прикусываю щёку: сейчас опять ляпну, только бы не молчать.

— Ты можешь приходить… — начинаю и останавливаюсь.

Она ждёт.

— Не потому что должна.

— Я поняла. — Она перестаёт теребить рукав.

— И не обещай каждый день. Потом не придёшь, а я… — Смотрю на её сумку, уже не скрываясь.

Слова кончаются.

Я. Буду дрочить на дверь. Буду ждать десять часов как приговор. Буду ненавидеть кресло и любить тебя так, что сдохну.

Вика смотрит прямо мне в лицо.

— Могу завтра. Ненадолго. В десять мне удобно, потом у мамы дела.

Тянет сказать «нет». Просто чтобы последнее слово за мной осталось. Хватит уже.

— В десять нормально, — отвечаю.

Она кивает и встаёт.

— Если передумаешь, скажи маме. Я спрошу перед тем, как ехать.

— Ты меня разблокируешь?

Вика задерживает взгляд на телефоне.

— Пока нет.

Сжимается горло, но я киваю.

У двери она оборачивается:

— Расчёску поднять?

Смотрю вниз. Черная, зубцами вверх.

— Да. Пожалуйста.

Вика кладёт её на стол, рядом со стаканом. Не касается моего плеча. Не целует на прощание.

Хочу крикнуть: поцелуй. Хоть в щёку. Хоть в волосы. Дай мне кончить потом на эту точку. Молчу.

— До завтра.

— До завтра.

Её шаги удаляются по коридору. Слышен тихий голос матери, короткий ответ. Потом закрывается входная дверь.

Жду в тишине. Подтягиваю плед, хотя не холодно.

Стояк не спал. Тупой, злой, живой. Я зажимаю его ладонью через ткань и несколько секунд просто дышу, лбом в обод. Потом расстёгиваюсь. Дрочу быстро, грубо, без смазки, на её рот, на «идиот», на то, как прикусила губу у двери. Кончаю себе на живот тихо, с судорогой в плечах, с её именем в зубах.

Вытираюсь краем футболки. Смотрю на сперму и смеюсь без звука. Вот и весь Зверев. Инвалид с членом и запиской, которую она, наверное, до сих пор держит в ящике.

И закрываю лицо руками.

Зажимаю рот. Не хватало, чтобы за дверью услышали. Ладонь мокрая, дышать нечем, а я вспоминаю, как она сидела здесь. Обнял бы, хоть руку взял. Вместо этого наговорил. Подношу пальцы к носу, ищу её запах. Да откуда ему взяться-то, идиот.

На столе вибрирует телефон. Макс прислал знак вопроса.

Пишу, что можно вечером.

Потом стираю с экрана мокрый след и открываю часы.

До десяти ещё целая ночь.

Ночь, в которую я снова буду её ебать в своей башке и ненавидеть себя за то, что не попросил остаться.