Глава 21

В десять я стою перед знакомой дверью и жду ответа на стук.

Елена Петровна написала: Данила не передумал. Всю дорогу я придумывала, о чём буду говорить. Теперь в голове пусто.

— Входи.

Он у окна. Стул, на котором я сидела вчера, стоит рядом, но сам Данила смотрит во двор.

— Привет, — говорю, неловко придерживая сумку.

— Привет. — Он наконец поворачивается, но смотрит мне на плечо.

Сажусь. На столе стакан, телефон, расчёска. Плед ровный, волосы влажные. Отвожу глаза, пока не поймал взгляд.

Мокрые волосы. Шея. Хочу смотреть и не смотрю. Под курткой сразу тепло.

— Я до одиннадцати, — говорю. — Потом с мамой поедем.

— Можешь и раньше.

Куртку я пока не сняла. Сцепляю пальцы на молнии.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

Он долго смотрит на меня.

— Нет.

Расстёгиваю куртку.

Первые двадцать минут не знаем, куда девать паузы. Рассказываю про мамины ботинки: неудобные, зато красивые, ни за что не переубедишь. Данила спрашивает, что я сделала. Признаюсь, что просто взяла ей другие с собой.

Он кивает.

Тянет спросить, как спал. Прикусываю язык. Достаю книгу, которую сунула в сумку перед выходом.

— Это для кого? — спрашивает он.

— Для меня. Не знала, захочешь ли разговаривать.

— И будешь сидеть здесь, читать про себя?

— Могу вслух.

Смотрит на обложку.

— Булгаков?

— Другого под рукой не было.

— Врёшь. Ты выбирала.

Я у полки полчаса простояла, пока выбрала. Теперь делаю вид, что взяла первую попавшуюся. Данила смотрит, приходится спрятаться за обложкой. Хотелось, чтобы мы снова о книжке спорили.

— Будешь слушать?

— Давай.

Читаю первые страницы «Мастера и Маргариты». Голос сначала чужой, слишком старательный. Потом перестаю следить за каждым вдохом.

Слушает. Смотрит на рот, когда я читаю. Чувствую взгляд губами. Сбиваюсь на «Маргарите» и делаю вид, что страница трудная.

Без пяти одиннадцать закрываю книгу.

— Уже?

— Я говорила, что ненадолго.

— Помню.

Он смотрит на обложку, и я оставляю её на столе.

У выхода Елена Петровна предлагает машину. Отказываюсь: автобус скоро, до остановки близко. На улице обнаруживаю, что всё это время сжимала в кармане ключи.

Лене пишу первой. Она отвечает почти сразу:

«Как ты?»

Не «как он».

От этого хочется заплакать сильнее, чем за весь час в комнате.

На второй день наших утренних встреч Данила встречает меня недовольным взглядом.

— Ты страницу не заложила.

— А ты дальше читал?

— Прикинул, сколько еще терпеть, блядь.

На столе лежит полоска бумаги. Закладку он сделал сам.

Я улыбаюсь. Он замечает и отводит глаза.

Сегодня могу остаться до обеда: маму сопровождает соседка, вечером у меня уборка. Рассказываю об этом, пока устраиваюсь на стуле. Данила хмурится при слове «уборка», но ничего не предлагает.

Это молчание мне нравится больше предложения денег.

Через полчаса из коридора доносится его фамилия. Мужской голос спрашивает Елену Петровну, где оставить бумаги. Данила резко оборачивается.

— Отец?

— Не знаю, — отвечаю, опустив книгу на колени.

Он не слушает следующую страницу. Я останавливаюсь.

— Продолжай, — говорит.

Продолжаю. Через несколько минут он перебивает:

— Ты это уже читала.

— А ты не слушал.

— Теперь слушаю.

Когда приносят обед, я тянусь убрать книгу с края стола. Данила одновременно протягивает руку к подносу, и наши пальцы сталкиваются.

Он касается костяшками моего пальца. По руке будто током — оба отдергиваемся. Я цепляю книгу, едва не роняю. Данила смотрит в тарелку.

Костяшки. Те самые. Губы помнят соль. Жар идёт от пальца вверх по запястью и вниз в живот. Свожу колени под стулом. Прячу ладонь.

— Я сам, — бросает он.

— Я книгу забирала.

Он смотрит на мою ладонь, потом на поднос.

— Понял. Извини.

Он трет большим пальцем обод кресла. У меня все еще покалывает ладонь. Прячу ее за книгой.

Отхожу к окну, пока он устраивается. Он ест сам. Он замечает мое молчание. Поднимаю книгу:

— Читать за едой неприлично?

— Вслух особенно. Можно подавиться.

— Боишься Булгакова? — спрашиваю, пряча улыбку за страницей.

— Твоего. Актерка имба, Семенова.

Я смеюсь. Он тоже, совсем коротко. Потом морщится, и я пугаюсь, но он сразу показывает ладонью: всё нормально.

На третий день я едва не разворачиваюсь у калитки.

У дороги стоит парень с телефоном. Сначала не узнаю его. Потом вспоминаю: был возле столовой, когда Марина собирала мелочь в стакан.

Он тоже узнаёт меня.

— Семенова? Ты теперь тут работаешь?

Опускает телефон, но не убирает.

Я прохожу мимо.

— Сиделка на максималках? — бросает вслед.

Охранник выходит из будки. Парень отворачивается, делает вид, что разговаривает по телефону.

Меня пропускают. За воротами я останавливаюсь и смотрю на собственные руки. Они дрожат так, что ключи стучат о пряжку сумки.

Можно вернуться домой. Данила подумает, что случилось что-то с мамой. Елена Петровна предложит чай. Никому не придётся рассказывать.

Вместо этого набираю Лену.

— Он снимал? — спрашивает она.

— Не знаю. Телефон держал.

— Не возвращайся к нему. Запомни время. Я на связи.

Данила сразу замечает, что со мной что-то не так.

Сначала говорю, что замёрзла. Он смотрит на мои руки, и я устаю врать.

Рассказываю.

В глазах Данилы темнеет. Ободы скрипят под ладонями, кресло дергается вперед. Замираю: сейчас начнется.

— Что за уебок?

— Имени не знаю, — отвечаю, стискивая ключи.

— Покажешь на фотографии?

— А потом?

Он открывает рот, закрывает.

Я жду.

— Потом спросим охрану, что они видели. Если есть запись, сохраним. Ты решишь, куда отправлять.

Смотрю на него, не веря, что он остановился сам.

— Без твоего отца, — говорю.

— Без него.

Чуть позже охранник подтверждает время, обещает передать просьбу ответственному за камеры. Я записываю его имя. Данила остаётся рядом, но не отвечает вместо меня.

После разговора мне всё ещё страшно.

Оба ждем, что станет легче.

Но мы просто возвращаемся к книге.

Нахожу парня у ворот на старой фотографии потока, с краю стоит. Куратору надо её отправить, а я смотрю, как он лыбится. Захлопываю ноутбук. Иду мыть чашку.

Потом возвращаюсь.

Ночью приходит сообщение с незнакомого номера. Фотографии нет. Только вопрос: «Сколько стоит сиделка с дополнительными услугами?»

Я читаю его дважды. В первый раз не понимаю, почему опять. Во второй понимаю слишком хорошо.

Отправляю куратору сообщение и фотографию. Убираю чат подальше, чтобы не открывать случайно. Данила этого не увидит. Завтра спросит, как спала, а я, если перешлю, не смогу нормально ему ответить. Опять заплачу.

Мама замечает, что я перестала есть.

— Снова они?

Киваю.

Она садится напротив, передвигает ко мне тарелку, но не уговаривает.

— Ты хочешь туда ходить?

— К Даниле?

— Да.

— Хочу. Наверное, это глупо, — опускаю глаза на тарелку.

— Я спросила не поэтому.

У неё на запястье след от манжеты тонометра. Смотрю туда, чтобы не видеть лицо.

— Ты не должна за меня рассчитываться, — говорит мама.

— Я знаю.

— Тогда посмотри на меня и скажи ещё раз.

Поднимаю глаза.

— Я знаю, мам.

Она накрывает мою ладонь. Мне хочется, чтобы сейчас запретила. Решила вместо меня, кто он такой и что делать дальше.

Но мама только спрашивает, допить ли мне чай.

Куратор спрашивает, он ли написал. Отвечаю: «Не знаю». Номер чужой, доказательств нет. Кручу в руках чашку, цепляю пальцем щербинку. Могла бы назвать его, очень хочется назвать. Смотрю на отправленный ответ.

На четвёртый день я приезжаю позже, к двум. У мамы утром приём, Даниле накануне передала через Елену Петровну.

В комнате уже Константин Павлович, специалист по реабилитации. Невысокий седой мужчина поправляет что-то возле кровати.

— Я подожду снаружи, — говорю.

Данила смотрит на него, потом на меня.

— Можешь остаться.

— Точно?

Кивает.

Ставлю стул, куда показывают. Сижу рядом, удерживая руки на коленях. Константин Павлович спокойно объясняет, что они делают, и спрашивает самого Данилу, когда нужна пауза.

Один раз тот злится:

— Да не получается, блядь!

— Вижу. Отдохнём и разберём, что мешает.

Данила выдыхает сквозь зубы, вытирает потный лоб. Потом тянет ко мне руку. Вкладываю свою.

Пальцы сцепляются с моими, крепко, до боли. По руке идет дрожь. Данила закрывает глаза, держится, и я не шевелюсь.

Его ладонь горячая, мокрая. Пульс бьёт мне в пальцы. Хочу поднести эту руку к губам. Сижу и держу. Между нами врач и вся эта комната, а тело всё равно отвечает так, будто мы одни.

После занятия мы молчим. Он устал, я боюсь сказать что-нибудь глупое вроде «зато сегодня лучше».

— Больно сжал? — спрашивает наконец.

— Немного, — признаюсь, шевеля затёкшими пальцами.

Сразу отпускает.

— Надо было сказать.

Я смотрю на следы его пальцев.

Красные полукруги. Хочу оставить. Хочу, чтобы остались до дома.

— Надо было.

Он не просит остаться дольше. Сам напоминает, что я собиралась забрать мамины результаты.

Дома я впервые за несколько дней засыпаю до полуночи.

На пятый день не еду.

Утром меняют время оплаченной уборки, а вечером обещала помочь маме с документами. Пишу Елене Петровне заранее и полчаса смотрю в телефон.

Ответ: передала, все хорошо.

Я всё равно чувствую себя виноватой.

Лена называет меня дурой, потом извиняется. Я говорю, что заслужила. Она сердится уже по-настоящему:

— Нет. Просто у тебя тоже есть жизнь.

На шестой день Данила спрашивает, тяжёлая ли была работа.

— Обычная.

— Спина болит?

Пожимаю плечами.

Он придвигает ко мне подушку со свободного стула. Я беру. Ни упрёка за вчера, ни намёка на то, как ждал.

Прижимаю подушку к спине. Смотрю на его руку, только что подавшую ее. Тянет коснуться, погладить запястье. Отвожу глаза, но щеки уже горят.

Читаем понемногу. До конца романа далеко. Данила заявляет, что следующим выберет сам, иначе я принесу Достоевского и окончательно испорчу ему настроение.

— Принесу, — обещаю.

— Не сомневался.

Когда звонит врач, оставляю Данилу разговаривать. Из коридора слышно: опять ночью просыпался. Прислоняюсь к стене и жду, невольно слушая, хотя неловко. Хорошо, что рассказал хотя бы врачу. Передо мной бы ещё держался, знаю его.

Перед уходом он спрашивает про куратора.

— Ответила. Новое сообщение тоже приобщат. По поводу группы и пропущенных занятий обещали отдельный ответ.

— Это слишком долго, — Данила раздражённо трёт лоб.

— Да.

— Я могу сам написать, что ты здесь не работаешь.

Представляю своё имя в его сообщении. Подтверждение, что бываю в этом доме. Новые вопросы: а зачем, а кем, а как часто?

— Не хочу.

Данила откидывается в кресле. Несколько секунд смотрит в сторону, потом кивает.

— Хорошо.

Жду привычной колкости.

— Что? — спрашивает он.

— Ничего.

— Думаешь, всё равно напишу?

Молчу.

Он опускает глаза.

— Не напишу.

В автобусе проверяю телефон. Стыдно за подозрительность, но листаю снова. Ни упоминаний, ни сообщений от него.

Дома мама просит разобрать покупки. Пока раскладываю их, приходит фотография страницы учебника от Лены. Снизу приписка: «Вот это завтра разбираем вместе».

Ошибку нахожу в условии: сама неправильно переписала. Переделываю, и дальше получается, только в конспект заглядываю. Час так проходит. Замечаю, когда тянусь за телефоном, — совсем про него забыла.

На седьмой день он просит задержаться после чтения.

Книга остаётся раскрытой у меня на коленях.

— Я должен сказать про тот вечер. Когда принёс условия отца.

Пальцы немеют раньше, чем успеваю ответить.

— Говори.

— Он запретил мне приближаться к тебе. Обещал сделать хуже, если не послушаюсь. Я решил, что надо тебя оттолкнуть.

Смотрю на строчки. Буквы расплываются.

— Оттолкнуть можно было иначе.

— Да.

— Ты говорил про мою маму, — произношу с трудом, не поднимая головы.

— Знаю.

— Нет. Дослушай. Я потом сидела возле её кровати и думала, что должна вернуться, сказать всё, что вы хотите. Потому что иначе виновата буду я.

Данила опускает голову.

— Я специально сказал так. Чтобы согласилась. Это не было защитой.

У меня дрожат губы.

— А после той ночи? Когда я попросила разбудить?

Он смотрит на книгу.

— Испугался разговора. Ушёл. Написал гадость, чтобы ты не ждала.

— Я ждала.

Он зажмуривается.

— Знаю.

— Нет, этого ты тоже не знаешь.

Тишина становится такой плотной, что слышно, как я цепляю ногтем бумагу.

— Тогда расскажи, — просит он.

С записки перескакиваю на ванную: зачем я туда заглядывала, если уже видела, что обуви нет? Данила молчит. Рассказываю и про сообщение маме. Пальцы дрожали, набирала с ошибками, пришлось стереть и написать заново.

Данила слушает. Не касается меня, не перебивает признаниями.

— Прости, — говорит, когда я заканчиваю. — За первый снимок. За записи. За то, что позволял им смеяться. За мать. За каждое возвращение, после которого делал хуже.

Я закрываю книгу.

— Мне хочется тебе поверить.

— А получается?

— Иногда.

Он кивает.

— Я люблю тебя, Вика.

Опять. Страшно.

Слово снова садится ниже груди. Тёплое. Больное. Губы сами отвечают раньше головы.

— Ты уже говорил.

— Помню.

— И я люблю. Но мне от этого не перестало быть больно.

Взгляд у него меняется. Он тянется ко мне и останавливает руку над подлокотником.

Я сама накрываю её ладонью.

Кожа к коже. Пульс. Жар в ладонь и дальше. Не убираю.

Не знаю, сколько мы так сидим. Потом наклоняюсь ближе. Он смотрит на мои губы, но ждёт. Последние сантиметры преодолеваю сама.

Целую его, неловко задев носом. Данила выдыхает мне в губы, я чувствую дрожь его руки. Еще секунду держусь за плечо: под пальцами тепло, напряженная мышца. В животе все переворачивается.

Рот знакомый и новый сразу. Соль. Осторожность. Он не углубляет, пока я сама не приоткрываю губы. Тогда отвечает — коротко, голодно, и сразу сдерживается. Колени слабеют на стуле. Хочу ещё. Отстраняюсь, он сразу отпускает.

— Не обещай, что теперь всё будет хорошо, — прошу.

— Не буду.

Он держит мою руку осторожно. И мне впервые хочется остаться без попытки объяснить себе, зачем.

Елена Петровна зовёт на ужин. Я успеваю кивнуть, прежде чем узнаю, что Пётр Зверев тоже дома.

Данила замечает.

— Можем здесь поесть.

Смотрю в сторону коридора.

— Нет. Я хочу услышать, что он скажет.

За столом те же приборы, салфетки. Пётр Зверев во главе. Смотрю на его руки, вспоминаю мамино имя на листе.

Данила сидит сбоку от меня. Убирает локоть, когда я задеваю его, и тихо спрашивает, удобно ли. Киваю, хотя нет.

Елена Петровна предлагает салат. Благодарю. Все старательно занимаются тарелками, как будто можно переждать неловкость и перейти к обычному семейному вечеру.

Под столом касаюсь Данилиных пальцев. Он не сразу отвечает. Потом осторожно берёт мою руку, оставляя мне возможность убрать её.

Большой палец гладит костяшку. Тихо. Скрыто. Тепло поднимается по руке. Свожу колени и оставляю ладонь в его.

Пётр Зверев первым нарушает молчание:

— Виктория, я должен извиниться.

Кладу вилку.

— За что именно?

Он смотрит на жену, но она молчит.

— За давление. За программу вашей матери. Я не имел права использовать её состояние.

— И университет, — добавляю.

— И университет.

Ему трудно произносить это перед сыном. Я вижу. Мне от этого не легче.

— Я чуть не потерял Данилу, — говорит он. — Только тогда понял…

— Я взял машину, — перебивает Данила. — Не сваливай мою аварию на Вику. И не объясняй ею, почему ей было нельзя угрожать.

Отец сжимает салфетку.

Жду привычного приказа замолчать.

Его нет.

— Вы правы, — произносит Пётр Зверев, глядя на меня.

Я могла бы закончить здесь. Поблагодарить за ужин, уйти. Но Данила рядом, а три картинки, которые Данила показал ночью на моей кухне, снова стоят перед глазами.

— Те скриншоты, про журналиста. Их вы дали Даниле? — спрашиваю, чувствуя, как леденеют пальцы.

Данила поворачивается ко мне.

Елена Петровна перестаёт двигаться.

— Он, — отвечает Данила, глядя на отца. — Я спрашивал тебя после приёма. Ты опять не ответил.

Пётр Зверев смотрит в тарелку.

— Сейчас не время.

— А когда?

Мой голос звучит громче, чем хотелось.

— Вика их не писала? — спрашивает Данила.

Отец не отвечает.

Стул подо мной становится неудобным, хочется встать. Но я остаюсь.

— Я никому не продавала рассказ о вашей семье. Если вы собираетесь извиняться, скажите, что показали ему.

Елена Петровна тихо ставит стакан.

— Петя. Ответь.

Он проводит рукой по лицу. Впервые за ужин не подбирает красивых слов.

— Переписка была поддельной.

Данила отпускает мою руку.

Холодно сразу. Пусто. Пальцы помнят его тепло и не находят.

Я слышу собственный вдох. Два года назад я обнимала избитого мальчика и звала на помощь. Всё это время он думал, что я торговалась о цене.

— Ты знал? — спрашивает Данила.

Отец кивает.

— Зачем? — Данила говорит негромко. — Ты видел, что я с ней делал.

— Хотел прекратить ваши отношения.

Я смотрю на Петра Зверева. Ни слова о том, что тогда мне тоже было страшно. Что я сидела возле его сына на полу и не знала, дышит ли он.

— Вы мне телефон вернули, — вспоминаю. — А до этого его забрали ваши люди.

Он молчит.

— Я скорую ему вызвала. Думала, он сейчас умрёт. А вы сделали из меня… — Не хватает воздуха. — Что я вам сделала?

Отец открывает рот. Не хочу слышать.

— Вика, — произносит Данила.

Поворачиваюсь к нему.

— Он тебе соврал. Но унижал меня ты.

Данила отводит глаза. Мне хочется забрать последние слова, потому что ему больно. Вместо этого крепче сжимаю край деревянного стола.

Я отодвигаю тарелку.

На вилке остался салат, проглотить не могу. Пётр Зверев поправляет салфетку; смотрю на его пальцы и думаю, что он теперь встанет из-за стола. А мне что делать со всем, что услышала?

Губы ещё помнят поцелуй. Рука ещё помнит его пальцы. И всё равно нужно уйти.

— Мне нужно домой, — говорю.

Данила не удерживает.

В прихожей Елена Петровна подаёт куртку. Я беру её сама, благодарю и выхожу на крыльцо.

Данила просит мать оставить их. Хочется вернуться, удержать от ссоры. Пусть сами. Спускаюсь с крыльца.

Разглаживаю закладку, машинально убранную в карман. На обороте Данилиным почерком номер страницы.

Губы помнят поцелуй, а от ужина ком в горле.

Я прячу закладку обратно.

Телефон в руке светится открытым диалогом с Леной.

Пишу: «Можешь поговорить?»

На этот раз не добавляю, что всё хорошо.

На остановке прижимаю закладку к губам — глупо, коротко — и убираю. Автобус ещё не видно. Щеки горят от холода и от него сразу.