Глава 22

Отец берёт стакан. Сейчас допьёт, скажет, что устал, пойдёт спать. Знаю, как поднимется, придерживая стул. После сказанного Вике он ещё сможет уснуть.

Как в тот вечер два года назад.

— Кто сделал переписку?

— Данила, мы оба сейчас…

— Кто?

Он ставит стакан.

— Это неважно.

— Для тебя, блядь, — говорю, не узнавая собственного голоса.

Мать стоит у двери. Я попросил оставить нас, но она не ушла далеко. Раньше меня это взбесило бы. Сейчас рад, что слышит.

— Я хотел убрать её из твоей жизни, — говорит отец. — Ты лежал в больнице, уже вмешалась полиция. Нужно было остановить скандал.

— И ты решил, что виновата девчонка, которая вызвала скорую?

— Я виноват. Сказал уже.

Сказал уже.

Будто закрыл вопрос.

Во рту пересыхает. Я так сжимаю зубы, что отдаёт в скулах, а пальцы уже немеют.

— Покажи телефон, — произношу.

— Что?

— Свой. Разблокируй и дай мне. Я посмотрю, что там у тебя.

Он сразу меняется в лице.

— Не переходи границы.

Смеюсь. Выходит мерзко, с хрипом.

— У тебя они есть, да?

Мать заходит в столовую.

— Петя, выйди.

Он смотрит на неё так, словно услышал это впервые. Она повторяет. Отец отбрасывает салфетку, уходит, и я остаюсь перед недоеденным ужином.

Вика сказала: «Унижал меня ты».

Хочу возразить ей сейчас, когда не слышит. Объяснить, что поверил. Что мне было девятнадцать, я ненавидел этот дом и думал, будто она предала единственное, чего отец ещё не отобрал.

Но мне было двадцать один, когда я рассылал записи её унижения.

Когда трахал её и утром называл шлюхой. Когда стоял с камнем от её слёз в подъезде.

Мать убирает тарелку. Не гладит по голове.

— Позвать кого-нибудь помочь тебе вернуться в комнату?

— Сам.

Отъезжаю от стола. Не попадаю в поворот, задеваю ножку стула. Мать молча отодвигает его, и от этой осторожности хочется разбить всё вокруг.

До комнаты добираюсь сам.

Телефон лежит там, где оставил. Викино имя вверху старого диалога. Можно написать. Сообщение не дойдёт, но можно выбрать другой номер. Мамин телефон лежит на кухне.

Сижу и смотрю на экран, пока он не гаснет.

Думаю о её рте за ужином. О пальцах под столом. Стояк в кресле после признания отца — отдельный вид наказания.

Утром Вика не приезжает.

Мать передаёт, что ей нужен день. Я спрашиваю, только ли день. Мать отвечает, что не знает.

Расчёска летит в стену.

На этот раз попадаю.

Константин Павлович приходит в два. Говорю, что заниматься не буду.

— Что-то болит?

— Всё.

Он придвигает стул, спрашивает подробнее. Я отвечаю грубо. Он выслушивает и предлагает начать с того, что сегодня посильно.

Хочется послать его нахуй следом за отцом. Пусть все наконец поймут, как мне плохо.

Потом смотрю на расчёску у плинтуса.

— Давайте, — говорю.

Ни хрена не получается. Я устаю раньше обычного, злюсь, требую попробовать ещё раз. Константин Павлович останавливает меня, когда начинаю торопиться.

Вики нет. Некому увидеть, что я стараюсь.

Некому смотреть на рот, пока читает. Некому держать руку, когда злюсь. Член помнит её ладонь лучше, чем нога — пол.

Занятие всё равно заканчиваю.

Вечером приезжает Макс. Садится на стул, где позавчера сидела Вика, и спрашивает, что случилось.

Рассказываю про сообщения.

Он долго молчит.

— Охренеть, — говорит наконец.

Жду, что добавит что-нибудь про отца. Он вместо этого спрашивает:

— Ты с ней поговорил?

— Она ушла.

— А ты? — Макс резко подаётся вперёд.

— Я в кресле, Макс. За ней не побегал.

Он смотрит мне в лицо.

— Я спросил, что ты сказал.

Опускаю глаза.

Макс не утешает. Приносит воды, ставит возле руки. Раньше я решил бы, что демонстративно жалеет. Сейчас беру стакан и пью.

— Алексу не рассказывай, — прошу, крутя стакан в ладонях.

— Не собирался, — Макс отводит глаза.

Потом Макс говорит, что Андрей опять обсуждал Вику. Уже не в общем чате, в компании после пар. Назвал её моей бесплатной сиделкой.

Стакан стукается о стол.

В голове сразу её колени. Её рот. Слово «сиделка» рядом с этим — хочу выбить Андрею зубы.

— И что, вы посмеялись? — спрашиваю, чувствуя, как стучит в висках.

Макс стискивает челюсть.

— Я сказал ему заткнуться.

— Молодец.

Он встаёт так резко, что стул скрипит.

— Хочешь, я сейчас уйду и приведу сюда Андрея? Будет стоять, пока ты орёшь? Тебе это поможет?

Молчу.

— Да ржал я с тобой, было, — Макс упирается локтями в колени. — И разгребаю. Только какого хуя мне теперь за Андрея отвечать? За Алекса? Ты звал, Даня, сам разговаривай.

Кулаки сводит: сейчас бы врезать ему. За «ты звал». За то, что стоит и может выйти, когда захочет.

А потом уши обжигает от стыда.

— Сядь, — говорю. — Не уходи.

Макс садится.

Макс замечает на экране входящее сообщение и отворачивается.

Алекс.

«Ты чего пропал? Всё ещё дуешься?»

Алекс записывает на улице, половину слов задувает. Переживают там, собраться хочет, ко мне приехать. Под конец спрашивает, пустит ли «главная медсестра», про свидания между процедурами шутит. Серьёзно, до сих пор смешно?

Макс тянется остановить запись. Я отодвигаю телефон.

Дослушиваю.

Пишу про его девушку и стираю. Хотел, чтобы отъебался. А дальше? Встретит Вику в универе и снова начнёт про медсестру, я поддержал. Она и у калитки руки прятала.

Пишу: «Она тебе не медсестра».

Ответ приходит сразу.

«Ой, всё. Даже пошутить нельзя».

Смотрю на ответ. Можно отшутиться, показать, что я нормальный, всё ещё понимаю приколы. Наклоняю телефон к себе, хотя он и не пытается прочитать.

Набираю: «Не приходи».

«Серьёзно из-за неё?»

Курсор мигает. Я стираю длинную фразу, которую начал. Отправляю только: «Из-за тебя».

Блокирую.

Потом всё равно лезу в старые фотографии. Ночами играли, жаловались друг другу на баб, сколько всего. Что теперь вычёркивать? Злюсь, смотрю, всё равно назад не добавляю.

— Он раньше тоже так говорил, — произношу.

Макс кивает.

— Да.

— А я смеялся.

Он не отвечает.

Ну скажи, что не один я. Все же ржали. Макс молчит, ничего не добьёшься. Сам понимаю, почему.

Я откладываю телефон. На столе остаётся мокрый круг от стакана. Тру его большим пальцем, пока Макс не протягивает салфетку.

Макс наконец вытаскивает ноутбук, просит помочь с заданием. Узнаю, Вика это объясняла. Только мне интереснее было разглядывать её колени под столом, придумывать, чем смутить. Мог бы послушать, сейчас бы пригодилось. Разворачиваю экран.

Открываю учебник.

На следующий день мать стучит перед завтраком.

— Вика спрашивает, можно ли после обеда.

Я отвечаю слишком быстро.

— Да.

Потом весь день думаю, что она услышит в этом «да». Как легко я сдался. Насколько нужен мне её визит.

Когда приходит, едва здороваюсь.

Она садится на прежний стул. Куртку снимает, сумку оставляет возле ног. Я разглядываю шов на её рукаве и не знаю, с чего начать.

Под свитером грудь. Смотрю на шов, чтобы не смотреть туда. Член всё равно поднимается. Кресло не спрячет, если она опустит глаза.

— Как ты? — спрашивает.

— Отец признался. Ничего нового не сказал.

— Я спросила про тебя.

Поднимаю голову.

— Хреново.

— Мне тоже.

Она не улыбается. И почему-то именно это даёт мне возможность говорить.

— Я хотел всю вину на него свалить. Сразу, как ты ушла. Думал: если бы не он, я бы…

Запинаюсь.

— Что?

— Не знаю. Я ведь даже не спросил тебя тогда.

Вика смотрит на свои руки.

— А потом сразу обвинял. Когда наконец показал скриншоты, я сказала, что они чужие. Ты снова ушёл. — Вика стискивает пальцы.

— Помню.

— Я пыталась угадать, что сделала. Два года.

Сжимаю ладони между коленями. Хочу попросить прощения ещё раз, но сейчас это будет просьба прекратить разговор.

— Расскажи, — говорю.

Она рассказывает недолго. Самое страшное помещается в нескольких фразах: считала себя виноватой, перебирала сказанное, боялась, что неправильно объяснила что-то врачам.

— Я тебя спасать позвала, — заканчивает. — А ты смотрел потом так, будто я тебя продала.

Я киваю. Не потому что согласен закончить. Потому что иначе начну оправдываться.

Она берёт книгу со стола, но не открывает.

— Сегодня не хочется читать.

— Не надо.

Сидим рядом. Я спрашиваю про её мать. Вика говорит, что та снова ругается из-за соли в еде, но до ближайшего магазина уже дошла с ней и не попросила повернуть обратно.

— Хочет тебя увидеть, — добавляет.

— Зачем?

— Сама скажет.

Думаю про лестницу в их доме. Про чужие взгляды. Про то, как буду сидеть перед женщиной, чьим лечением угрожал.

— Не сейчас, — говорю.

— Хорошо.

Она не торгуется. Облегчение такое сильное, что мне становится неловко.

Когда она собирается уходить, телефон у неё выпадает из кармана на стул. Экран загорается, я успеваю увидеть уведомление от Лены.

Отвожу взгляд.

Вика поднимает телефон, задерживает в руках.

— Можешь написать мне вечером, — говорит.

— Ты разблокировала?

Кивает.

Ну подумаешь, разблокировала, а я улыбаюсь как идиот. Тянет вскочить навстречу, и от этого дёргаюсь в кресле.

Мне и есть двадцать один.

Просто вскочить не могу.

Хочу поцеловать её за это «можешь написать». Хочу затащить на колени — и не могу даже встать. Злость и стояк вместе. Сжимаю подлокотники.

— Что написать? — спрашиваю, сжав ладони, чтобы не потянуться к ней.

Она смотрит на меня с удивлением. Потом улыбается, впервые за весь визит.

— Что хочешь. Только не спрашивай через каждую минуту, где я.

— Я так делал?

Улыбка исчезает.

Делал, конечно. Стоило ей пропасть из сети, начинал спрашивать. Она объясняла, где была, а я ещё мог придраться. От стыда отвожу глаза.

— Не буду, — говорю.

Дочитал до закладки, пишу вечером. За сорок минут без ответа успеваю проверить связь и решить, что обиделась. Потом приходит сообщение: с мамой была, сейчас дома.

Все сорок минут я держу телефон рядом.

Но второго сообщения не отправляю.

Потом она присылает фотографию кастрюли. Мама сварила слишком много супа и предлагает передать.

В углу фотографии знакомая чашка, у плиты. Рассматриваю кухню: они там ужинают, а мне суп предложили. Надо бы написать, я чего завис, она ответа ждёт.

Пишу, что суп буду.

И добавляю спасибо.

На десятый день наших утренних встреч я чувствую прикосновение к стопе.

Сначала думаю, что придумал.

Вижу, как Константин Павлович поправляет что-то у стопы, и вдруг чувствую давление. Слабое, незнакомое. Замираю. Может, показалось, пока смотрел на руку?

— Подождите.

Он останавливается.

— Что такое?

Я пытаюсь объяснить. Голос срывается, приходится повторить. Вика поднимается со стула, но остаётся на месте.

Он просит отвернуться и повторяет проверку. Ошибаюсь. Каждый неправильный ответ бесит: я же только что чувствовал, куда теперь делось? Пытаюсь угадать по его движениям.

— Не угадывай, — говорит он. — Если не чувствуешь, так и скажи.

Один раз чувствую. Потом ничего. Потом снова.

Смотрю на Вику. У неё дрожат губы.

— Это правда? — спрашиваю у него.

— Похоже, есть изменение. Нужно, чтобы тебя осмотрел врач.

— Я смогу ходить?

Он не отвечает сразу.

— Сегодня этого не узнаем.

Ещё бы он сказал, когда узнаем. Жду продолжения. Он молчит.

Вика подходит ближе.

— Можно? — спрашивает тихо.

Притягиваю её сам. Вика обнимает за плечи, щекой утыкается в меня. Шевелится, и я ослабляю руки. Слишком крепко схватил, даже не заметил.

Грудью упирается в плечо. Пахнет её шампунем. Член поднимается сразу, жёстко, стыдно — врач ещё в комнате. Держу её за спину и думаю о стопе, чтобы не думать о бёдрах.

— Почувствовал, — говорю ей в волосы.

— Слышала.

Смеётся сквозь слёзы, вытирает щёку у моего плеча. Закрываю глаза, прижимаюсь к её волосам. Ничего сейчас не спрашивайте.

На следующий день врач подтверждает: чувствительность на маленьком участке изменилась. Про занятия слушаю внимательно. Вдруг теперь скажет больше?

Я снова спрашиваю про ходьбу.

Ответ не становится определённее.

Мать плачет за дверью, когда врач уходит. Отец заглядывает поздравить с хорошей новостью. Киваю, смотрю на ногу. Он ещё стоит, потом тоже уходит.

Нога не шевелится.

Смотрю на неё, пока в висках не начинает ломить.

А если дальше ничего? Уже всем рассказал. Теперь боюсь даже пошевелиться, чтобы это чувство не пропало.

Вика замечает, как я замолчал.

— Хочешь побыть один?

— Нет, — выдыхаю, поймав её за рукав.

Она остаётся. Читает пару страниц. Я перебиваю, спорю с её объяснением поступка героя, она сердится и предлагает мне самому дочитать.

Беру книгу.

Теперь читаю я. На длинной фразе спотыкаюсь, возвращаюсь к началу, раздражённо выдыхаю. Вика подносит чашку ко рту и ждёт, не подсказывая. Поэтому терпеливо пробую ещё раз, уже помедленнее.

Смотрю, как чашка касается её губ, и сбиваюсь снова. Хочу быть этой чашкой. Читаю дальше.

— Я хочу с тобой выйти куда-нибудь, — говорю позже.

— Куда?

Теряюсь. Думал, начнёт успокаивать, обещать, что скоро встану.

— Не знаю. Не здесь сидеть.

— Во двор можно.

Смотрю на окно. За ним дорожка, мокрые кусты, ворота.

Там видят.

— Потом.

Вика кивает.

— Я не тороплю.

Тогда почему шея горит, как после пощёчины?

Вечером сам прошу Макса приехать. Не потому, что случилось плохое. Хочу кому-нибудь рассказать про стопу ещё раз.

Он слушает и улыбается. Потом спрашивает, можно ли пожать мне руку или я сейчас начну орать про жалость.

— Пошёл нахуй, — говорю, не сдержав улыбки, и протягиваю ладонь.

Мы смеёмся. Смеяться оказывается можно и над тем, что произошло со мной, если я тоже хочу. Если никто не достаёт телефон раньше, чем спросит.

Макс возвращает зарядку и футболку. Пахнет его домом, той неделей до аварии. Не отдаю футболку в стирку.

— Про машину помню, — говорю.

Он садится.

— Я знаю.

— Сейчас ничего не могу отдать.

— Сейчас не прошу.

Расправляю футболку. Неделя у Макса тогда казалась дном. Злость на отца, поиски работы, Викино молчание. Я ещё не знал, как скучать по тому времени.

— Спасибо, что приезжаешь.

Макс смотрит на меня, потом отворачивается.

— Не начинай, Зверь.

— Сам не начинай.

Выбираю знакомый фильм. Хочется знать хотя бы про этот вечер, чем закончится.

На следующий день отец приходит вместе с матерью. Вика собирается уходить, застёгивает сумку. Отец просит её задержаться.

Она сразу настораживается.

— По поводу университета, — начинает он. — Я могу решить вопрос с группой и пропусками. Или оплатить перевод, если вам неприятно туда ходить.

Вика перестаёт застёгивать молнию.

— Я вас не просила.

— Понимаю. Это благодарность за Данилу.

— Пап, — говорю.

Он поднимает ладонь, не глядя на меня.

Знакомое движение. Сейчас старшие договорятся, а я посижу.

— Опусти руку.

Мать смотрит на меня. Отец медленно поворачивается.

— Я разговариваю с Викторией.

— Тогда слушай, что она отвечает.

Он замолкает.

Вика стоит возле стула, бледная, с сумкой в руках.

— Я не работаю у вашего сына. Не надо платить за то, что я к нему прихожу.

— Я не это имел в виду.

— А я именно это услышала.

Елена Петровна касается его локтя.

— Петя, хватит.

На несколько секунд всё замирает. Отец смотрит на меня, будто ещё можно попросить поддержки.

— Не звони никому за неё, — говорю.

Он уходит первым.

Мать тихо извиняется и закрывает дверь.

Вика опускается на стул.

— Меня трясёт, — произносит, разглядывая руки.

Я хочу сказать, что теперь он ничего не сделает. Но не знаю этого.

— Видел.

— Мне иногда хочется согласиться. Чтобы больше не думать, как возвращаться, кто что скажет. Чтобы просто стало легче.

— Это не делает тебя… — начинаю, сжав ладонь на колене.

— Знаю. Только легче с ним уже было. До следующего условия.

Смотрю на её сумку. Молния так и осталась раскрытой.

— Ты хочешь вернуться?

Вика долго молчит.

— Хочу учиться. С Леной сидеть после пар. Переживать из-за зачёта, а не из-за того, что меня снимут возле автомата.

— А перевод?

— Узнавала. Можно попробовать. Но опять документы, разница в предметах. И я не хочу уходить только потому, что они решили меня выжить.

Она трёт лицо ладонями.

— Я ещё не решила, Данила. Не надо решать за меня.

— Не буду.

Говорю и понимаю, как трудно будет выполнить.

Хочется запереть ворота, усадить её рядом.

От собственной мысли становится не по себе: ей тоже пришлось бы просить выпустить.

Она встаёт, собирает вещи. Я смотрю, как убирает книгу в сумку, и вдруг спрашиваю:

— Пройдёмся до калитки?

Вика замирает.

— Сейчас?

— Если не опаздываешь.

— Не опаздываю.

Куртку мать держит, пока попаду в рукав. Вика в коридоре, зову её у пандуса. Боюсь сам съехать. Подходит, ждёт, чтобы объяснил, как помочь, а мне стыдно на неё смотреть.

Во дворе пахнет мокрой землёй.

Охранник поднимает глаза. Я первым киваю ему, хотя хочется развернуться.

Вика кладёт ладонь мне на плечо.

У калитки она наклоняется и целует меня. Быстро, в губы. Прямо здесь, где могут увидеть.

Волосы щекочут щёку, целую, придерживая за талию. Она отодвигается, я за ней, не подумав, как это смотрится. Ну и что, пусть видит. Минуту назад хотел до калитки, теперь выпускать не хочу. Сминаю ткань её куртки.

Рот тёплый. Знакомый. Хочу углубить сразу, язык, зубы, затащить обратно в дом. Кресло между нами. Член упирается в ширинку от одного этого наклона. Держу талию и не тяну ниже — ещё не имею права.

Вика чуть отстраняется. Смотрит на мои губы, потом в глаза. Щёки розовеют.

— Ты чего?

— Ничего, — отвечаю хрипло.

Она улыбается так близко, что хочется снова поцеловать. Господи, как скучал. Приходила, читала, сидела рядом, а я смотрел на неё и держал руки при себе. Сейчас можно коснуться щеки. Провожу пальцем, только чтобы проверить: не отойдёт. Не отходит.

Ладонь задерживается у неё на боку.

Под курткой — тепло тела. Ребро. Хочу ниже, к бедру. Останавливаюсь на талии. Пульс бьёт в ладонь.

— Ещё раз можно? — спрашиваю.

Вика отвечает поцелуем. Я успеваю только вдохнуть, а потом уже не до слов. Она первая касается моей щеки, большим пальцем проводит возле рта. Колени у неё прижимаются к краю кресла.

Целую глубже. Она отвечает. Язык. Тихий звук у неё в горле. Хочу эту калитку закрыть и снять с неё всё прямо здесь. Отпускаю не сразу. Но отпускаю.

Стояк болит. Пусть болит. Лучше, чем пустая комната.

— До завтра? — спрашивает она.

— Да.

Смотрю ей вслед, пока не скрывается за поворотом. Потом разворачиваюсь к дому. Обратно ещё надо добраться.

Во дворе холодно. В штанах нет. Еду к дому и улыбаюсь как дурак: поцеловала при охране. Моя. Пока — моя.