Глава 23

Через три месяца я опаздываю на пару.

Не потому, что не смогла войти в корпус. Автобус простоял на перекрестке, а потом я свернула за кофе. Бегу по лестнице, придерживая крышку стакана, и Лена машет мне от двери.

— Семенова, ты где ползала?

— Кофе брала, — выдыхаю, придерживая ноющий бок.

Она смотрит на стакан. Потом на меня.

— Мне?

— Разбежалась, — прячу стакан за спину, улыбаясь.

Лена фыркает и пропускает вперед. Я сажусь, достаю тетрадь. Только когда перестает колотиться сердце, понимаю, что впервые за долгое время принесла сюда кофе и не подумала о монетах.

Ставлю стакан на подоконник. Поближе к себе.

С возвращением пришлось повозиться. Отзыв успела подать до приказа, но пропущенные темы за меня никто не сдал. Несколько недель звонила, ходила договариваться, засыпала над задачами. Иногда хотелось забрать документы уже окончательно. В другую группу перевелась сама, хотя Лена осталась в прежней. На общих лекциях теперь заранее занимаем друг другу место.

Сегодня преподаватель вызывает меня к доске.

Я встаю. На секунду немеют пальцы, ручка выпадает из руки. Сзади кто-то кашляет.

В висках стучит. Живот холодеет, как тогда у стеклянной двери. Плечи сами поднимаются к ушам. Сзади кто-то кашляет.

Просто кашляет.

Воздух возвращается в грудь куском. Поднимаю ручку. Ладони липкие. Иду отвечать.

На третьей строчке нахожу ошибку, зачеркиваю. Лена из-за спины преподавателя показывает большой палец. Я едва не смеюсь.

После пары у лестницы встречается Марина.

У нее телефон в руке. Мое тело реагирует раньше головы: живот стягивается, плечи поднимаются, во рту мгновенно сухо. Колени становятся ватными на двух ступеньках. Хочется прикрыть лицо. Марина опускает экран.

— Там список консультаций обновили, — говорит.

— Видела.

Она кивает. Я тоже. Проходим мимо.

Марина извинилась ещё раз. После первого «ты слишком близко принимаешь» я не собиралась её слушать, но теперь она сказала только «прости». Помолчали. Я кивнула и пошла. Дальше разговаривать мне не хотелось.

Кристине объявили дисциплинарное взыскание, потребовали прекратить публикации. В университетском канале написали, что переписка на приёме настоящая. Я открывала эту поправку несколько раз, проверяла, не убрали ли. Данила снова ходил на встречи, принёс сообщения целиком, с датами. Отцовские тоже. Я к тому времени устала ходить и каждый раз всё повторять.

От этого не исчез каждый сохраненный ролик. Иногда очередной умник все еще присылает ссылку. Теперь я не открываю ее одна посреди ночи. И преподавательница, которая тогда попросила написать лично, знает, почему я иногда выхожу из аудитории до звонка.

Неделю назад какой-то парень из соседнего потока спросил, не освободилось ли у меня время для частных уроков. С улыбочкой. Я сначала обрадовалась: новый ученик, можно меньше ездить на уборки. Потом увидела телефон его приятеля.

До сих пор стыдно за первую радость.

Я остановилась и попросила повторить. Громче, при преподавателе, который выходил из кабинета. Парень тут же начал объяснять, что просто интересовался математикой. Я достала листок, написала стоимость занятия и положила ему на ладонь.

— Тогда вот. Оплата вперед.

Он не позвонил. Зато я потом десять минут сидела в туалете, прижав руки к животу. Победительницей себя не чувствовала. Но из корпуса не убежала.

Лене рассказала вечером. Она сначала расхохоталась, потом спросила, трясет ли еще. Я сказала, что да. Она приехала с мороженым, и мы ели его прямо из ведерка, пока мама ворчала, что ложки опять пропали.

Ложка стучала о пустое ведёрко. Я впервые за вечер не вздрагивала от резкого звука.

— Ты после обеда к нему? — спрашивает Лена.

— После четырех.

— А до четырёх? — Лена прищуривается.

— Ем с тобой. Ты же три сообщения прислала про столовку.

— Проверяла, не забыла ли ты, что у тебя подруга существует.

Толкаю ее плечом. Лена толкает в ответ, чуть не роняет папку и матерится. Мне смешно. Так просто, до складки поперек живота. Несколько человек смотрят, и я смеюсь еще.

Телефон вибрирует.

Данила прислал фотографию страницы. Одно предложение подчеркнуто, на полях его почерком: «Семенова, это вообще законно так душнить?»

Велела дочитать.

Пишу: «Не ной. Приду, проверю».

«Угрожаешь?»

«Мотивирую».

Он присылает средний палец, потом сердце. Я закусываю губу, чтобы не улыбаться слишком заметно.

От сердца в чате теплеет ниже груди — и ниже. Глупо. Я в столовке, вокруг люди, а тело уже помнит его рот, ладонь на затылке, как он говорит «Вика» хрипло. Сжимаю стакан крепче. Между бёдер тепло без спроса. Приходится свести колени под столом.

— Господи, — вздыхает Лена. — Опять.

— Что?

— Ничего. Картошку ешь, пока влюбленный взгляд ее не остудил.

К Зверевым приезжаю с пакетом маминых сырников. Елена Петровна встречает в коридоре, смотрит на пакет и улыбается.

— Опять Ольга Викторовна нас кормит?

— Сказала, Данила слишком худой.

— Он слышит! — доносится из комнаты.

— Значит, зря я шептала.

Елена Петровна забирает куртку. Петр Зверев выходит из кабинета, здоровается. Я отвечаю. Он больше не пытается задержать меня разговором про помощь, учебу, правильные решения. Данила сказал ему, что сам решает, с кем встречаться. Я сказала то же.

С отцом он ссорился и после признания. Однажды я слышала из сада такой крик, что остановилась под окном. Данила требовал перестать говорить о нем с врачами так, будто его нет в комнате. Петр Зверев отвечал про расходы. Я сжимала ремень сумки, снова готовая броситься между ними.

Потом Данила сам закрыл дверь. Вечером написал: «Не приезжай сегодня. Злой как собака». Я ответила: «Завтра?»

«Завтра. Соскучился уже».

Раньше такой вечер закончился бы ссорой. Теперь он иногда успевал предупредить, что злой, а я училась не искать угрозу в каждом вопросе. Срывались всё равно: расходились по комнатам, потом звонили. Но бумаг с маминым именем больше не было. Куртку я теперь оставляла в прихожей и не вспоминала про неё, пока не собиралась домой.

Для Петра Зверева прощения у меня пока нет. Придумывать его за семейным столом не собираюсь.

В комнате Данила и Константин Павлович. Занятие заканчивается, но Данила просит еще попытку. Я останавливаюсь в дверях.

— Подожду.

— Останься, — бросает он. Потом смотрит на специалиста. — Можно?

Тот показывает мне, куда сесть.

Данила поправляет кресло, проверяет тормоза. Я жду возле двери и смотрю на его руки. Бровь поднял — опять злится, что не сразу удобно. Наконец устраивается, берётся за опору.

Он поднимается с помощью специалиста.

У меня ладонь прилипает ко рту.

Не впервые. На занятиях они пробовали раньше, я знаю. Но знать и видеть, как его плечи оказываются выше моих глаз, совсем разное.

Горло сжимается. Хочется коснуться его спины, проверить, настоящий ли. Под рёбрами всё дрожит.

— Не считай вслух, — предупреждает Данила.

Я даже не заметила, что шевелю губами.

Он стоит недолго. С поддержкой, с огромным усилием. Потом садится, шумно выдыхает, проводит ладонью по лицу.

— Пять секунд, — говорит Константин Павлович.

— Охуеть марафонец.

— На сегодня достаточно.

Данила открывает рот, ловит его взгляд и закрывает. Смотрит на меня.

— Ты сейчас разревешься?

Качаю головой. По щеке уже течет.

— Ага, вижу.

Он протягивает руку. Подхожу, сжимаю пальцы. Горячие, влажные, немного дрожат.

От его ладони тепло идёт вверх по руке и вниз — в живот, глупо и сладко. Хочу наклониться и поцеловать эти пальцы при специалисте. Не наклоняюсь.

Ходить самостоятельно он пока не может. Чувствительность вернулась не везде, одна нога слушается чуть лучше другой. Бывают дни, когда даже привычное дается труднее. Врачи осторожничают, Данила бесится. Но теперь после плохого занятия не вычеркивает следующее.

Константин Павлович уходит, напомнив об отдыхе. Данила провожает его тяжелым взглядом.

— Не смотри так, — говорю. — Он не виноват, что ты хочешь все сразу.

— А ты, значит, не хочешь?

— Хочу.

Он замолкает.

— Очень, — добавляю. — Но сырники стынут.

Смотрит на меня еще секунду и вдруг смеется. Я вытираю щеку рукавом.

— Имба переход, Семенова. Просто имба.

— Училась у лучших.

Ставлю пакет на стол. Когда поворачиваюсь, Данила все еще смотрит. Уже не на сырники. У меня теплеет шея, я поправляю ворот, хотя он и так лежит ровно.

Взгляд тяжёлый, тёплый. Скользит по губам, по груди, возвращается к глазам. Соски отзываются сквозь бельё. Я чувствую себя прозрачной.

— Что?

— Иди сюда.

— Командуешь? — спрашиваю, не пряча улыбки.

— Уговариваю. Хреново получается?

Подхожу. Он берет меня за руку, тянет совсем немного. Останавливаюсь между столом и креслом, наклоняюсь. Наши носы сталкиваются, Данила тихо ругается.

Смеюсь прямо ему в губы.

Он отвечает поцелуем, и смех обрывается. Ладонь ложится мне на затылок, пальцы осторожно перебирают выбившиеся волосы. По спине бегут мурашки, живот сжимается до сладкой боли. Я держусь за его плечо и забываю, что собиралась сказать.

Рот горячий. Язык медленный. Я стону ему в поцелуй совсем тихо и чувствую, как он улыбается губами. Между бёдер тянет. Хочется сесть к нему, прижаться грудью, остаться так до ужина.

Когда отстраняюсь, он тоже дышит неровно.

— Опять вся помада на мне?

— У меня бальзам.

— Значит, бальзам.

Провожу большим пальцем возле его рта. Данила целует ладонь. У меня подкашиваются колени, и я сама злюсь на эту слабость: столько месяцев, а от одного взгляда все еще срывает крышу.

От поцелуя в ладонь мокро. Стыдно и светло сразу.

— Вчера скучал, — говорит он.

— Я с мамой была.

— Знаю. Не отчитывайся.

Провожу пальцами по его затылку. Короткие волосы щекочут ладонь. Он закрывает глаза, приваливается к прикосновению, как усталый кот. Только рот по-прежнему злой.

— Еще скажи, что мурчу, получишь.

— Мурчишь, — шепчу ему на ухо, давясь смехом.

— Семенова. — Он ловит меня за пальцы, но сам уже улыбается.

Целую его снова, прежде чем придумает угрозу. На этот раз медленнее. Он не торопит, но пальцы на моей ладони сжимаются так, что я слышу его ответ без слов.

В дверь стучат.

Мы отстраняемся одновременно. У меня пылают щеки, Данила смотрит на дверь с таким лицом, что я начинаю смеяться.

— Макс, — сообщает Елена Петровна.

— Пусть сдохнет под дверью.

— Я слышу, урод! — отвечает Макс из коридора.

Заходит с ноутбуком и пакетом. Останавливается, разглядывает нас, ухмыляется.

— А. Понял. Очень неудобно получилось.

— Тебе уйти не неудобно?

— Мне удобно сырник взять.

Смотрит на меня. Я киваю. Он берет один, откусывает, протягивает Даниле ноутбук. Встречаться втроем сначала было тяжело. Макс однажды попытался вспомнить старую шутку, увидел мое лицо и замолчал. Потом сказал, за что просит прощения. Без «мы же все».

Я не забыла. Но теперь, когда он входит, мне не нужно прятать телефон.

Они спорят над заданием. Данила вернулся к учебе по согласованному расписанию: часть материала разбирает дома, на некоторые занятия ездит. На первую поездку собирался сорок минут, обматерил рубашку, погоду и меня за предложение взять другую куртку. Через пять минут извинился. Я все равно обиделась, и мы ехали молча.

Обратно он сам спросил, где остановиться за кофе.

С Алексом они больше не общаются. Макс тоже перестал звать его сюда. Первое время Данила ловил себя на том, что хочет переслать ему смешное видео. Теперь отправляет Максу. Иногда мне. Я половины не понимаю, о чем честно сообщаю.

Про разбитую машину они поговорили ещё месяц назад. Я сидела у окна с конспектом и слышала, как Данила несколько раз начинал с «я верну». Макс наконец перебил: возвращать будешь, когда поймем как, сейчас давай хотя бы без исчезновений.

У Данилы краснеют уши. Уже вижу, как собирается огрызнуться, но он спрашивает про страховку. Макс отвечает. Дальше долго считают, уточняют; никому не смешно. Сижу с конспектом, делая вид, что занята.

Позже я спросила, почему он сам поднял эту тему.

— Потому что ключи я взял, — ответил Данила. — А он все вокруг ходит, будто мне про долг нельзя говорить.

Потом Данила никак не мог отвернуть крышку. Забрала бутылку, открыла и поставила перед ним. Он так посмотрел, что я подняла бровь: ну? Помолчал, выдавил «спасибо». Таким же тоном ответила. Он первый фыркнул, а я уже не смогла удержаться. Смеялись, пока не выдохлись.

— Ты в мемах вообще ноль, — объявляет он.

— Зато статистику тебе кто объяснил? — щурюсь, стукнув пальцем по его тетради.

Макс ржет с набитым ртом.

Когда он уходит, Данила становится тише. Смотрит на время, потом на меня.

— Вечером остаешься?

— Да. Мама знает, — отвечаю, чувствуя, как теплеют щёки.

— Я не про это спрашивал.

Знаю, про что. От его взгляда покалывает под ключицами. Я переставляю стакан, выравниваю книгу. Данила замечает и перехватывает мою руку.

Пульс прыгает ему в пальцы. Между ног уже тепло — с поцелуя у стола не прошло. Грудь тяжёлая. Хочется, чтобы он сказал это прямо, и страшно, что скажет.

— Не убирайся. Посмотри на меня.

Поднимаю глаза.

Он волнуется. Вижу по тому, как дергается мышца у виска. Как большой палец неподвижно лежит на моем запястье, хотя обычно гладит.

— Я хочу тебя, — говорит. — И боюсь облажаться. Вот так. Сказал.

У меня пересыхает во рту.

Слова садятся ниже живота. Хочу. Боюсь. Одно не отменяет другое. Сжимаю его пальцы в ответ.

— Я тоже боюсь.

Он отпускает руку.

— Меня?

Думаю. Отвечаю не сразу.

— Сейчас нет. Что опять станет больно, боюсь. Что утром будешь смотреть мимо. Что я сама испугаюсь.

Данила кивает, уставившись на наши руки.

— Я рядом буду. Утром тоже.

Он больше ничего не добавляет. Я подхожу, касаюсь губами его лба.

Иногда целуемся, а я вдруг слышу смех из гостиной. Отстраняюсь, смотрю в окно. Данила сначала спрашивал, что сделал не так. Теперь просто ждёт рядом.

Он целует мои пальцы, а я улыбаюсь и не убираю руку. Сегодня хочется самой подойти ближе. Без того, чтобы он догадался, убедил, попросил. От этого даже немного неловко. Данила смотрит исподлобья, потом выдыхает, и я понимаю: тоже боялся.

Ужинаем, потом звоню маме. Вместо расспросов велит вернуть контейнер от сырников. Данила слышит и обещает наполнить его перед возвращением. Мама смеётся, я тоже: только бы не решила кормить нас каждый день.

Пока он отдыхает, пытаюсь заниматься. Стоит ему проснуться, я уже смотрю мимо учебника. Улыбнётся — и приходится искать строчку заново. Сижу полчаса, согревшись до самых ушей, хотя он даже не трогает меня.

Тело помнит, что вечером будет. Бельё влажнеет без причины. Я переворачиваю страницу и не вижу ни одной цифры.

Когда приходит время, Данила пересаживается на кровать привычным способом, не изображая передо мной того, что пока не получается. Я жду, куда он попросит передвинуть кресло. Помогаю и сажусь рядом.

— Скажешь, если что-то не так? — спрашивает.

— Скажу. Ты тоже.

Он кивает. Я убираю волосы с его лба, целую. Чувствую, как он выдыхает, как напряжение понемногу уходит из плеч. Подтягивает меня ближе, но останавливается, чтобы посмотреть в лицо.

— Вика.

Просто имя. У меня от него в груди горячо.

И ниже. Имя как касание. Я киваю, потому что голоса нет.

Целую его сама. Медленно, глубоко. Во рту вкус чая и его. Язык гладит мой, не торопит. От этого поцелуя тянет всё тело: грудь, живот, внутренняя сторона бёдер. Сажусь ближе, потом — осторожно — к нему на кровать, лицом к лицу, колени по бокам его бёдер, не всем весом. Смотрю, нормально ли. Он кивает, руки на моей талии. Пальцы горячие, чуть дрожат.

— Если тяжело…

— Ты лёгкая. Иди сюда.

Свитер снимаю сама. Его футболку — вместе. Кожа к коже. Соски касаются груди, и я вздрагиваю всем позвоночником. Он тоже — выдох срывается. Ладони поднимаются, накрывают грудь, мнут тепло, не грубо: большие пальцы кружат по соскам, пока они не становятся твёрдыми и чувствительными до боли. Наклоняется, берёт сосок в рот. Влажно, горячо. Я запрокидываю голову и держусь за его плечи, чтобы не осесть всем весом.

— Данила…

— Слышу.

Целует шею, ключицу, снова грудь. Между ног уже мокро, бельё липнет. Я трусь о него через ткань — чувствую, что стоит. Не везде одинаково, не как раньше, но твёрдый, живой, и от этого у меня щиплет глаза. Хочется плакать и смеяться сразу.

— Можно? — спрашиваю, касаясь пояса.

— Можно. Только… не везде чувствую как раньше. Не пугайся, если…

— Хорошо.

Снимаем остальное. Воздух холодит бёдра. Стыдно секунду — и проходит, когда он смотрит не как на задачу, а как на меня. Я глажу его живот, ниже, беру в руку. Тёплый, тяжёлый. Он шипит сквозь зубы, когда попадаю туда, где чувствительность есть. Смотрит на меня снизу вверх — злой рот, мягкие глаза. Я веду медленно, смотрю на его лицо, учу заново, где ему хорошо.

— Сядь так, чтобы тебе было удобно, — говорит. — Я так лучше контролирую.

Киваю. Сажусь сверху снова. Он направляет себя. Головка касается входа — горячая. Вхожу сама, медленно. Растягивает. Не больно как в первый раз — тепло, плотно, знакомо и новое сразу. Каждый сантиметр отдаётся в живот. Опускаюсь до конца и замираю, лбом в его лоб. Дышим в одно.

— Живая? — шепчет, и в голосе улыбка, которую он прячет.

— Ты тоже.

Двигаюсь сама. Мелко. Он держит бёдра, помогает ритму. Внутри полно, сладко. Одна рука уходит между нами — палец на клиторе, точный, влажный, кружит в такт моим движениям. Я стону ему в рот. Грудь качается, он ловит её ладонью, сжимает, снова берёт сосок губами, не отпуская клитор.

Жар собирается быстро, светло, волнами от той точки, где его палец. Не из злости. Из того, что он здесь, смотрит, не убегает утром в записке. Ноги дрожат. Кончаю на нём, сжавшись вокруг, с тихим всхлипом в шею, с мокрыми ресницами. Он не останавливает палец сразу — доводит до конца, пока я не отталкиваю запястье: слишком.

Дышу. Он всё ещё твёрдый во мне. Смотрит, ждёт.

— Ещё можно, — шепчу. — Если ты…

Кивает. Двигаюсь снова, уже медленнее, глубже. Его ладони на моей заднице помогают. Второй раз накатывает мягче, длиннее. Я прячу лицо у него в шее и кончаю ещё раз — тише, с дрожью в бёдрах. Он выдыхает моё имя и следует за мной — не резко, с судорогой в плечах, вжимается, держит меня за талию, пока не проходит.

Лежим так. Я не слезаю сразу. Чувствую, как он пульсирует внутри, как колотится сердце под щекой. Целую его мокрый висок.

— Не облажался, — шепчу.

Он смеётся хрипло, почти без звука.

— Запиши, Семенова. Редкость.

Между нами мокро и тепло. Я осторожно схожу, ложусь рядом, кладу ногу ему на бедро. Он накрывает меня одеялом и целует в волосы. Руки не убирает.

Ночью просыпаюсь и на секунду пугаюсь пустоты рядом. Простыня холодеет там, где должна быть его рука. Сердце ударяет так сильно, что больно глотнуть. Между ног ещё чувствительно после него — и поверх этого старый страх: сейчас найду листок.

Потом слышу:

— Воды хочешь?

Данила на другой стороне кровати, тянется к стакану. Обычное движение, обычный вопрос. Я выдыхаю, упираюсь лбом в подушку.

Тело ещё помнит его внутри. Между ног чувствительно, приятно ноет. А паника — старая, от той записки. Смешивается.

— Хочу, — отвечаю, всё ещё комкая край подушки.

Он передает воду, смотрит внимательнее.

— Решила, ушел?

Киваю. Стыдно, но врать сил нет.

Ждёт, пока допью, потом забирает стакан. Не приходится слушать, что пора забыть. Придвигаюсь к нему, кладу руку на грудь. Сердце бьётся часто.

— Я тогда все слышала, — шепчу. — Утром. Каждое слово.

— Помню.

— Иногда опять слышу.

Он накрывает мою ладонь своей.

— Я здесь.

Лежим молча. Сначала я считаю удары под пальцами. Потом сбиваюсь. Данила целует меня в волосы, и я снова засыпаю.

Утром он будит меня, потянув за кончик хвоста.

— Ты мне руку отлежала.

Приподнимаюсь, вижу его лицо совсем близко. Помятое, сонное, недовольное. Улыбаюсь так широко, что щеки болят.

Под одеялом голая нога касается его. Кожа к коже. Между ног тупая сладкая тяжесть. Тепло. Настоящее. Не записка. Я прижимаюсь грудью к его боку и только после этого верю, что утро другое.

— Что? — хмурится.

— Ничего.

— Страшный?

— Ужасно.

Он притягивает меня за затылок, целует в нос. Я морщусь, прячу лицо в его плече. Он смеется, и от этого смеха внутри все расправляется.

Перед выходом искали перчатки. Данила нашёл одну под книгой, я вторую в его же кармане. Протянула, он посмотрел на неё и рассмеялся.

— Сам туда засунул.

— Бывает.

— Не говори таким голосом. Как будто я дед. — Данила щурится, пряча улыбку.

— Ты хуже. Деды хоть слушают.

Поймал за рукав. Обернулась, ещё улыбаясь, и вдруг от его взгляда похолодело внутри. Так он смотрел раньше, перед какой-нибудь гадостью. Данила выпустил ткань.

— Хотел поцеловать.

Я положила его руку обратно себе на запястье.

— Так целуй.

Притянул, я наклонилась сама. Пахло пастой, кофе, хотелось улыбнуться, но не отодвинулась. Держала пальцы у его щеки и целовала ещё раз. Можно постоять вот так, пока внутри не отпустит.

Губы помнят ночь. Тело — тоже. И утро, в которое он не ушёл.

В кофейню пойдём после завтрака. Вчера Данила проверял дорогу с Максом, сюрприз готовил. Выругался и спросил у меня про вход: точно ли там без ступенек?

У ворот он замирает. На улице людно. Я вижу, как напрягается шея, как он переставляет ладони на ободах.

— Передумал?

— Нет. Подожди секунду.

Жду. Не хватаюсь за ручки, не болтаю, чтобы заполнить паузу. Холодный воздух щиплет нос, в кармане вибрирует телефон. Лена наверняка прислала задачу, которую обещала.

Данила выдыхает.

— Пошли, дикий цветочек.

Замираю от этих слов. Он замечает, сразу смотрит мне в лицо.

Смотрю на его профиль. Он ждет, пока я достану телефон. На экране Ленина задача, ниже сообщение мамы: «Контейнер не забудь».

Я отвечаю обеим. Данила отворачивается, дает закончить. Раньше полез бы смотреть, кто пишет. Сейчас ворчит только на ветер.

— Холодно? — спрашиваю.

— Немного. — Он втягивает голову в плечи.

Поправляю шарф. Он не отстраняется, приподнимает подбородок, позволяя заправить край под куртку. Я цепляю костяшками теплую шею, Данила ловит мой взгляд.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

От обычного «пожалуйста» щиплет глаза. Моргаю, прячу телефон. Можно идти.

Я беру его за руку. Сжимаю. Потом отпускаю, чтобы мог двигаться дальше.

— Пошли.

К кофе выбираю сырник. Данила поворачивает голову, смотрит ошалело.

— Ты издеваешься?

— Немного.

— Охуенная девушка мне досталась.

Наклоняюсь, целую его в щеку. Щетина колется, губы мерзнут. Данила ловит мою ладонь, задерживает у своего лица. Смотрит снизу вверх так, что пустеет голова.

Мы оба улыбаемся первыми.

КОНЕЦ.