Глава 3

Я просыпаюсь раньше будильника и первым делом проверяю телефон.

Девятнадцать сообщений за ночь, охренеть. Один сфоткал деньги: хватит за час? Другому интереснее за конспекты. Открываю его профиль, хотя не собиралась ничего отвечать. Кажется, этот постоянно со мной здоровается в столовой.

Среда, два дня прошло. Я ещё в понедельник радовалась работе, маме обещала купить продуктов, а теперь сижу под одеялом, блокирую номера. Телефон прикрываю зачем-то, словно она может прочитать с кухни.

Под одеялом тепло, и это злит отдельно. Ночью снился не универ и не объявления. Снилось, как он в понедельник стоял слишком близко и смотрел на рот. Как чёрное платье тогда натянулось, когда я наклонялась к столу, и как его взгляд упал ниже, чем должен. Просыпаюсь с пульсом в горле и с глупой, стыдной тяжестью между ног, будто тело не в курсе, что этот человек выставил меня на посмешище.

Сжимаю бёдра. Не помогает. Только становится заметнее, что я мокрая. Двадцать лет, а веду себя как в девятом классе, когда он впервые взял меня за руку и я всю ночь не могла уснуть. Ненавижу, что память тела длиннее памяти головы.

Сохраняю сообщения. Куратор просила ничего не удалять. Потом отключаю уведомления от незнакомых номеров. Пальцы слушаются плохо, дважды нажимаю не туда.

Из кухни доносится звон ложки.

Мама сидит перед остывшей кашей. На столе лежит вчерашнее заключение. Она прикрывает его салфеткой, когда я вхожу.

— Я уже видела, мам, — говорю, останавливая её руку.

— Это рекомендации, Викуль. — Мама не поднимает глаз.

— Врач дал две недели. — У меня перехватывает голос, и мама наконец смотрит на меня.

Она поправляет салфетку. Будто от этого срок станет длиннее.

Я наливаю ей воды, придвигаю таблетки. Пятьдесят тысяч аванса почти разошлись на обследования, лекарства и накопившиеся счета. Остальные деньги по договору положены после пересдач. Через два месяца.

Вчера ночью я написала Елене Петровне. Объяснила про операцию, попросила изменить порядок выплат, предложила дополнительные занятия. Ответ пришел утром: «Сегодня в разъездах. Завтра поговорим. Если Данила занимается, что-нибудь придумаем».

Если Данила занимается.

— Хорошо, что нашлась эта работа, — говорит мама.

Я киваю и начинаю мыть чистую чашку.

На выходе беру термос. В нем мой чай. Пакетик на поллитра, чтобы не покупать в университете.

В зеркале в прихожей серый свитер кажется слишком плотным на груди. Соски всё ещё чувствительные после сна. Надеваю куртку поверх, будто это что-то скроет. Ничего не скроет. Просто не хочу, чтобы кто-то смотрел туда, куда в понедельник смотрел он.

В автобусе перечитываю сообщение Елены Петровны. До завтра нужно удержаться. Провести сегодняшнее занятие, показать выполненный проект. Дальше я смогу попросить другую схему оплаты, возможно, заниматься в библиотеке.

Планы получаются аккуратными, пока я не выхожу у факультета.

На стеклянной двери висит листок.

Сначала вижу знакомый серый свитер. Потом собственную руку с папкой. Кадр со вчерашнего видео обрезан так, что кажется, будто я тянусь к Даниле.

Под фотографией крупно: «ПЕРСОНАЛЬНЫЕ КОНСУЛЬТАЦИИ. ОБСЛУЖИВАНИЕ ВКЛЮЧЕНО».

Внизу мой номер из учебного чата.

Рядом стоят две первокурсницы. Одна узнает меня, опускает глаза. Вторая продолжает смотреть, пока я отдираю скотч. Бумага рвется пополам. Кусок с лицом остается на стекле.

Жар поднимается от шеи к ушам так быстро, что щиплет глаза. Не от холода. От того, что на фотографии моя рука рядом с ним выглядит как приглашение. Как будто я сама подставила шею.

— Подожди.

Лена возникает рядом, фотографирует объявление и помогает снять остатки. Я мну их в кулаке.

— Не выбрасывай, — тихо говорит она.

Разжимаю пальцы. На ладони размокший клочок с моим номером.

В холле пахнет кофе. У стенда стоят Данила, Макс и Алекс. Все трое смотрят на нас. Макс улыбается первым.

— Реклама работает? Клиентов прибавилось?

Лена делает шаг к нему, но я удерживаю ее за рукав.

— Это вы повесили?

— А что, нельзя? — спрашивает Алекс. — Предпринимателей надо поддерживать.

Данила молчит. Черная рубашка, закатанные рукава, часы, которые я вчера видела над своим договором. Он выспался. А у меня за глазами пульсирует, словно туда вкрутили два раскаленных шурупа.

Рубашка сидит на нём так, что видно плечи. Вены на запястьях, где ткань завернута. Адамово яблоко двигается, когда он сглатывает. Я смотрю на это и сразу ненавижу себя: после объявления на двери у меня всё равно тянет низ живота только от того, как он стоит. Как будто понедельник не закончился. Как будто моё тело помнит его запах в той комнате лучше, чем текст листовки.

Его взгляд опускается на термос. Потом — ниже, на свитер, на то, как я прижимаю сумку к груди. Секунда. Но я её ловлю. И глупо, по-девчачьи, сжимаюсь внутри.

— Кофе принесла? — он усмехается так, что у меня сводит зубы.

— Мой чай, — отрезаю, прижав термос к себе.

Он протягивает руку. Я убираю термос в сумку и застегиваю молнию.

Помню эти пальцы в зелёнке: мама обрабатывала ему разбитые костяшки, я держала блюдце. Теперь он ждёт, когда отдам свою вещь.

Пальцы длинные. Костяшки зажили. Если отдам термос, его кожа коснётся моей, и я не уверена, что рука не дрогнет. Поэтому прячу вещь так резко, будто он тянется не за чаем.

— Охуеть. Зажала, Семенова?

— Купи себе, — отвечаю, удерживая подбородок ровно.

Макс присвистывает. Данила опускает руку, почти не изменившись в лице.

Только глаза. Он смотрит на мой рот, когда я говорю «купи себе». Смотрит так, как в понедельник у стола. У меня сразу горят губы, хотя он их не трогал.

— Увидимся в четыре. Не опаздывай. У меня сегодня гости.

— У тебя занятие.

— Вот и обсудим.

Лена тянет к лестнице, сзади орут про чаевые. Прибавляю шаг, дёргаю задравшийся свитер. Да отцепись ты уже от этой чёртовой сумки, я сейчас порву всё.

Свитер задрался на пояснице. Холодный воздух лижет кожу. Представляю, что он видел полоску спины, и от этой мысли по позвоночнику идёт противная, сладкая дрожь. Дёргаю край вниз до боли в пальцах.

Лена даёт влажную салфетку у аудитории. Смотрю на пальцы: краска с объявления осталась, вот грязь-то откуда.

— Давай вместе к куратору, — предлагает она.

— У неё приём после второй, — отвечаю, не справляясь с застёжкой сумки.

— Подожду с тобой. — Лена осторожно забирает у меня молнию.

Я хочу сказать спасибо, но губы начинают дрожать. Отворачиваюсь к окну и тру большой палец, хотя он уже чистый.

На паре мое место занято чужой сумкой. Хозяйка смотрит на меня и медленно переставляет ее на колени.

— Садись. Или тебе теперь только первый ряд подходит?

Не отвечаю. Достаю тетрадь, открываю вчерашние расчеты. На полях чужой ручкой нарисована чашка с моими инициалами. Тетрадь я оставляла на столе всего на минуту.

Лена наклоняется, видит рисунок.

— Вы совсем охренели?

— Что опять? Просто кофе нарисован. Уже нельзя?

Преподаватель просит тишины. Девушка послушно поворачивается к доске. Я обвожу чашку прямоугольником и пишу рядом формулу. Другого места для записи на этой странице почти нет.

Под столом сводит бёдра. Не от страха даже. От того, что весь корпус уже решил, кто я такая, а тело всё равно помнит, как Данила в понедельник смотрел на вырез. Стыдно до тошноты. И всё равно тепло там, где не должно быть тепло на паре статистики.

На перемене мы идем к куратору. Она смотрит фотографии. На третьей сдвигает брови, придвигает мне лист. Нужно назвать тех, кого видела сама. Вывожу «Зверев», и ручка протыкает бумагу. Сжимаю зубы. Лена касается моего локтя. Куратор отодвигает дырявый лист, молча дает новый.

— Зверева и остальных вызову сегодня. По анонимному каналу придется выяснять отдельно. Если будет что-то еще, сообщайте сразу.

— А до этого мне куда идти? — вырывается у меня.

Она поднимает глаза.

— На занятия, Виктория. Пропускать из-за них вы не должны.

Киваю. Она права, наверное. Только обратно по коридору все равно идти мне.

Возле столовой Данила перехватывает меня без друзей.

— Довольна?

Я крепче прижимаю папку.

Папка упирается в грудь, и я вдруг остро чувствую, как ткань свитера трётся о кожу. Он стоит близко. Пахнет тем же, чем пахла его комната: дорогим гелем и чем-то горьким. Хочется шагнуть назад. Хочется шагнуть вперёд. Делаю ни то ни другое.

— Ты про заявление? — спрашиваю, чувствуя, как папка упирается в рёбра.

— Ты понимаешь, что делаешь? — Данила понижает голос.

Голос садится — низкий, знакомый, тот самый, от которого в понедельник у меня пересохло во рту. Сейчас снова. Сглатываю. Вижу, как его взгляд дёргается к моему горлу.

— Сохраняю то, что делаете вы, — отвечаю, едва разлепив губы.

Он открывает дверь пустой аудитории, кивает внутрь. Я остаюсь на пороге.

— Здесь говори.

Данила смотрит в коридор. Мимо проходит преподавательница с кипой работ. Он ждет, пока она скроется за поворотом.

— Сегодня придут парни. Посидим час, потом позанимаемся. Поможешь с чаем.

— Я на это не соглашалась, — перебиваю, пока хватает воздуха.

— Рот закрой. Дослушай. — У него дёргается щека.

«Рот закрой» бьёт ниже пояса совсем не так, как должно. Злость вспыхивает первой. Под ней — короткое, постыдное сжатие. Я прикусываю внутреннюю сторону губы, чтобы не выдать ни то ни другое.

— Услышала достаточно. — Я задираю подбородок, хотя хочется отступить.

Он придвигается, и я отступаю к дверному косяку. Злюсь на себя за этот шаг. Теперь получается, будто он загнал меня, хотя коридор свободен.

Тепло его груди почти касается свитера. Я чувствую это кожей раньше, чем глазами. Он выше. От него жарко. Если вдохнуть глубже, грудь коснётся рубашки. Не вдыхаю. Между ног пульсирует глупо и молодо, как тогда, у реки, когда ему было столько же, сколько сейчас мне, и я ещё не умела врать себе.

— Мать спросила, как идут занятия, — говорит Данила. — Что ей ответить?

У него загнулся воротник. Смотрю и злюсь: даже сейчас руки помнят, как поправляли его перед школьной фотографией. Данила тогда фыркал, но терпел. Можно было трогать его, просто так.

Хочется вернуть того мальчишку хотя бы на минуту. Спросить, куда он делся.

Хочется поправить воротник. Пальцы зудят. Если коснусь шеи, он почувствует, что у меня холодные руки и горячее всё остальное. Сжимаю папку вместо его воротника.

— Правду, — говорю я. — Проект ты сегодня сдал?

— Сдал, — отвечает Данила, дёрнув манжету. — Но ты отвлекаешься. Жалобы пишешь. Со мной споришь.

— Это не мешает тебе учиться, — выговариваю, подавив дрожь в голосе.

Он произносит это без нажима. Ему даже повышать голос не нужно. У меня в телефоне сообщение его матери, у мамы на столе заключение врача. Он знает, на какую чашу весов положить один несчастный поднос.

Когда он говорит «не мешает», смотрит не в глаза. Смотрит на рот. Потом на то, как поднимается свитер на вдохе. Я чувствую соски — глупо, остро, сквозь бельё. Хочется скрестить руки. Не скрещиваю: это будет ещё заметнее.

— В четыре, — повторяет он. — Чай с лимоном. Ты же умеешь.

Весь остаток дня я мысленно отказываюсь. Придумываю короткие, убийственные ответы. В одном из них разворачиваюсь и ухожу, а он бежит следом.

В другом — он догоняет, хватает за запястье, прижимает к стене за аудиторией. Этот вариант я обрываю сразу. Потому что в нём я не бью его. В нём я поднимаю лицо.

После последней пары звоню маме с пустой лестницы. Она отвечает не сразу. Я успеваю спуститься на пролет, подняться обратно и представить такое, что к моменту ответа уже почти не дышу.

— Телефон в комнате оставила, — объясняет она. — Чего ты испугалась?

— Ничего. Обедала?

— Сейчас собираюсь. Ты когда будешь?

— После семи.

Она рассказывает про соседку, которая принесла яблоки. Я слушаю, прижав лоб к холодному стеклу. На улице первокурсники перебрасывают друг другу чей-то шарф. Одна девушка смеется так громко, что слышно сквозь закрытое окно.

— Викуль, ты там не надрывайся, — говорит мама. — Если тяжело, найдем другой выход.

Я зажмуриваюсь. Так хочется сказать: тяжело. Очень. Забери меня отсюда, как забирала из детского сада, когда я разбивала коленки. Приди, возьми за руку, скажи этим людям, что со мной так нельзя.

Но мама даже по лестнице теперь спускается с остановками.

— Все нормально. Просто день длинный.

После звонка открываю своё объявление о репетиторстве. Напоминаю о себе двум прежним ученикам, предлагаю выходные. Только бы ответили.

В половине четвертого сажусь в автобус к Зверевым.

Данила встречает у ворот. Смотрит на мою сумку, на лицо.

Потом — снова на губы. Короче, чем в универе. Достаточно, чтобы во рту стало сухо.

— Пунктуальная.

— Я до семи. Как договаривались.

— Посмотрим.

В гостиной Макс, Алекс и двое незнакомых парней. На столе чипсы, газировка, пустые кружки. Я останавливаюсь у дивана с папкой в руках.

Проверяю время. Без двух минут четыре. Выкладываю на стол учебники и договор, раскрываю его на странице с расписанием.

— Сначала решим, сколько времени займет встреча.

Данила даже не смотрит на бумагу.

— А вот и помощь, — объявляет Данила. — Вика, чайник на кухне. Лимон в холодильнике.

— Я пришла заниматься.

— Мы слышали, — говорит Макс. — Ты всем уже объяснила.

Алекс поднимает телефон. Я поворачиваюсь к Даниле.

— Без камеры.

— Алекс, убери.

Тот закатывает глаза, но кладет мобильный экраном вниз. Меня раздражает мгновенное облегчение. Данила сам привел меня сюда, а я уже благодарна за то, что он запретил снимать.

На кухне пахнет свежей выпечкой. В раковине чисто, на сушилке ни одной тарелки. Для моего спектакля все готово.

Достаю пять чашек. Ставлю шестую и тут же убираю обратно. Потом возвращаю. Если я сейчас начну считать себя лишней даже на кухне, до семи не выдержу.

Чайник щелкает. Я режу лимон слишком толсто, переделываю один ломтик. Руки трясутся. Приходится поставить нож и упереться ладонями в стол.

За стеной смеются.

Данила заходит, когда я расставляю чашки на подносе.

— Не отравишь? — он наклоняет голову, разглядывая мои руки.

— Не дождёшься, — отвечаю, сильнее сжав ручки подноса.

Он смотрит не только на руки. Смотрит, как свитер обтягивает грудь, когда я держу поднос. Как прядь прилипла к шее от пара. Я чувствую этот взгляд кожей — горячей полосой от ключиц вниз. Соски предательски твердеют. Ткань сразу становится тесной. Хочется сказать ему отвернуться. Хочется, чтобы смотрел ещё.

Между бёдер тянет сладко и стыдно. Молодое, дурацкое тело не отличает унижение от желания. Пульс бьётся там, где его не должно быть слышно. Если он подойдёт ещё на шаг, я боюсь, что запах выдаст меня раньше слов.

Он придерживает поднос и наклоняется. Взгляд цепляется за мой рот. До его губ сантиметры, и у меня предательски тянет под ребрами. Прикусываю щеку. Не смей. Только не сейчас.

Дыхание его тёплое. Чувствую его на нижней губе. Если подамся вперёд — соприкоснёмся. На секунду представляю, как его рот накрывает мой, грубо, как он говорил сегодня в коридоре. Представляю его ладонь на талии, под свитером, на голой коже. Внизу становится мокро так явно, что я сжимаю бёдра под столом кухни, хотя стола между нами нет.

Конечно, замечает. Зрачки у него тёмные. Он видит, что я не отстраняюсь сразу. Видит, как я смотрю на его рот в ответ. Отпускает поднос не сразу. Большой палец на мгновение задевает мой мизинец. Искры по запястью. Глупо. Как в шестнадцать.

— Вот видишь. Можем же нормально.

— Отойди, горячее.

Голос садится. Не от чая. От того, что «горячее» относится не только к подносу.

В гостиной для подноса освобождают середину стола. Ставлю чашки, оставляю свою возле папки и сажусь на край дивана.

Садясь, чувствую, как влажное бельё липнет. Приходится свести колени. Данила это, кажется, тоже замечает — взгляд на секунду падает ниже пояса и возвращается, будто ничего не было. Уши горят.

— А сахар? — спрашивает незнакомый парень.

Молча приношу сахарницу.

— Ложку тоже можно.

На столе лежит пять ложек.

Я смотрю на него. Он смотрит на Данилу, ожидая разрешения засмеяться. Данила крутит свою ложку за тонкую ручку.

— Передай человеку, Вик.

От короткого «Вик» перехватывает горло. Так он звал меня наедине. Сжимаю ложку, пока узор не впечатывается в палец. Не называй меня так. При них не смей.

Имя короткое, как касание. Удар в грудь и ниже. Помню, как он шептал его у реки, когда перевязывал мне палец футболкой. Помню, как губы касались виска. Сейчас это же имя звучит как команда. А тело всё равно отзывается: тепло между ног, тяжесть в груди, глупое желание, чтобы он сказал его ещё раз — без зрителей.

Кладу ложку возле чужой чашки. Сажусь снова.

— Расскажи о себе, — предлагает Макс.

— Ты со мной второй год учишься.

— Ну, мы же не все знаем. Где живешь, например?

Называю район. Один из незнакомых парней присвистывает.

— Сюда добираться дольше, чем работать.

— Я успеваю.

— А мать чем занимается? — спрашивает Алекс.

Данила поднимает на него глаза.

Я замечаю это движение и почему-то жду, что он остановит. Как остановил камеру. Но Данила отпивает чай.

— Сейчас не работает, — отвечаю, придвигая чашку ближе.

— А отец? — Алекс лениво крутит телефон, не отводя глаз.

— Его нет. — Я смотрю в чай, пока голос не становится ровнее.

— Понятно. Поэтому у нас такая самостоятельная.

Я беру чашку. Держу обеими руками, чтобы не дребезжала о блюдце. В голове крутится: дома осталась мамина каша, я так и не убрала ее в холодильник.

— Денег сколько дают? — спрашивает второй незнакомый парень.

— За статистику или за гостеприимство? — уточняет Макс.

Смеются. Чай обжигает язык. Я проглатываю, не почувствовав вкуса.

— Данила, достань проект.

— Мы отдыхаем.

— Я работаю. У тебя в расчете два спорных места. Преподаватель наверняка отметил.

Он смотрит на меня долго. Затем тянется к лежащей на кресле папке и бросает ее на стол. На первой странице действительно две красные пометки.

Долгий взгляд снова цепляет рот, потом глаза. В этом взгляде нет шутки Макса. В нём есть то, что было на кухне. Хочу и ненавижу. Хочу, чтобы гости провалились. Хочу, чтобы он выгнал их и остался смотреть так только на меня. Стыдно до дрожи. Сжимаю карандаш сильнее, чем нужно.

— После гостей.

— Хорошо. Я пока посмотрю.

Переворачиваю лист, достаю карандаш. Зачеркиваю ошибку, которую вчера показывала трижды. Вокруг продолжается разговор, но теперь я могу смотреть в бумагу.

Макс кладет телефон поверх расчетов.

— Ты чего такая деловая? Мы общаемся.

Я передвигаю его телефон обратно.

— А я отвечаю на вопрос, за что мне платят.

Кто-то коротко хмыкает. У Макса дергается щека. Данила откидывается в кресле и больше не просит меня ничего принести.

Один из незнакомых парней достает мелочь и кладет возле моей чашки.

— За чай. Без обид.

Я смотрю на монеты. Их три. Одна крутится, пока он придерживает ее ногтем.

— Забери, — выговариваю, глядя на его пальцы.

— Что, мало? — он толкает монету ко мне, явно довольный тишиной.

Макс наклоняется посмотреть, сколько там. Алекс смеется в ладонь. Данила переводит взгляд на деньги, потом на меня. Ждет. Пальцы сводит.

Сумка рядом, до двери несколько шагов. Если уйду, первым делом придётся позвонить Елене Петровне. Представляю, как буду подбирать слова, объяснять, почему не закончила занятие, и остаюсь сидеть.

Пододвигаю блюдце к парню. Чашка звякает.

— Раз платишь за обслуживание, начинай с того, чтобы научиться разговаривать.

— Да пошутили же.

— Я тоже. Смешно?

Он собирает монеты, прячет в карман. Я делаю вид, что ищу ластик, потому что смотреть на них больше не могу. Под столом колено трясется так сильно, что приходится прижать его ладонью.

Данила опускает глаза.

Пусть отвернется.

Гости уходят через час. Я слышу, как в прихожей один спрашивает, всегда ли у Зверева такие занятия. Ответ тонет в хлопке двери.

Собираю чашки. Свою почти не тронула.

— Хорошо себя вела, — говорит Данила за спиной.

Ставлю поднос обратно.

Голос сзади. Близко. Тепло его дыхания касается шеи над воротом свитера, и по коже бегут мурашки вниз, к груди, ещё ниже. Соски снова реагируют быстрее меня. Я делаю вид, что занята чашками.

— Тебе понравилось сидеть и смотреть? — спрашиваю, не выпуская поднос. Ручка режет ладонь, но отпустить страшно: пальцы сразу задрожат.

Он молчит, и я впервые за весь день позволяю себе повернуться к нему всем телом.

Поворачиваюсь — и расстояние снова схлопывается. Грудь почти задевает его рубашку. Я чувствую запах чая на его дыхании и своё собственное глупое желание подняться на носки. Смотрю в ключицу, потом выше, на рот. Нельзя. Смотрю всё равно.

— Моя мать тебе когда-то ужин разогревала. Помнишь? Или это тоже было обслуживание?

Лицо меняется сразу. Я вижу, как у него напрягается челюсть.

— Не лезь, блядь, туда.

— Почему? Сегодня ты разрешил расспрашивать о моей семье кому попало.

— Ты сама сюда пришла.

— Репетитором! — выкрикиваю, ударив чашкой о блюдце.

На последнем слоге голос дает петуха. Я стискиваю челюсти, но подбородок дрожит. Данила смотрит на него. Видит, сука. Все видит.

Смотрит на дрожащий рот так, будто хочет его закрыть не ладонью. Будто хочет накрыть губами. Эта мысль приходит сама и жжёт. Я ненавижу её. И держусь за поднос, чтобы не сделать шаг навстречу.

— Что я тебе сделала, Данила?

Он отводит взгляд к окну. Несколько секунд мне кажется, что сейчас ответит. По-настоящему, без ухмылки.

— Не надо изображать, что не знаешь.

— Я не знаю.

— Зато считать умеешь. Сколько тебе еще осталось получить?

Я хватаю ручку подноса. Он придерживает другую сторону, не дает поднять.

Пальцы встречаются на металле. Его теплее. Большой палец накрывает край моей ладони — не случайно, слишком долго для случайности. Пульс прыгает в точку касания и вниз, между бёдер, где до сих пор влажно после кухни.

— Завтра будь повежливее. И надень что-нибудь приличное.

— Моя одежда тебя не касается.

— Здесь все меня касается.

«Всё» звучит так, будто он имеет в виду не свитер. Будто он видел, как я сжалась на диване. Будто знает про утро под одеялом. Щеки горят. Отпускает. Чашки ударяются друг о друга, я едва удерживаю поднос.

На кухне долго держу руки под водой. Сначала слишком горячей, потом холодной. На пальце красная полоска от ручки подноса.

Вода не смывает то, что он оставил касанием. Между ног всё ещё чувствительно. Стыдно мыть посуду и чувствовать собственное тело так остро в чужом доме. Хочется зажать ладонь между бёдер прямо здесь, у раковины, только чтобы сбить это. Не делаю. Кусаю губу до боли.

У окна фотография Данилы с матерью. Обнимает её, щурится от солнца. Наклоняюсь ближе. Таким его видят сегодняшние гости.

За дверью слышатся шаги. Я поспешно вытираю руки, отворачиваюсь к раковине.

— Ты закончила? — спрашивает Данила.

— Сейчас.

В тёмном стекле видно его плечо. Вчера ещё хотела спросить про ту ночь. Теперь боюсь: и это перескажет друзьям.

— Вик.

Оборачиваюсь слишком быстро. Надеюсь раньше, чем успеваю себя остановить.

Снова это имя. Короткое. Бьёт в грудь. Соски отзываются раньше мозгов, и я молю, чтобы свитер это скрыл.

Он протягивает забытую в гостиной чашку.

— Эту тоже.

Чашку беру, блюдце ударяется о раковину. Вот зачем обернулась? Он всего посуду принёс, а я готова улыбаться, вперёд подалась, дура.

Пальцы снова встречаются. Чашка между нами. Его костяшки касаются моих. Секунда, в которой я почти прошу не убирать руку. Почти. Убираю первой.

Смотрю на воду. Только позвал — и я забыла, сколько наговорил. Будто опять у подъезда ждёт, как раньше, и ничего не было.

Пока домывала, он успел устроиться за ноутбуком. Ставлю ложку и подхожу: ну, теперь-то начнём? Данила показывает формулу, приходится вглядываться. Вчера ведь вместе решали, почему я не помню?

Приходится наклониться к экрану. Плечо касается его плеча. Ткань рубашки тёплая. Пахнет им вплотную. Я смотрю в формулу и вижу только его запястье рядом с клавиатурой. Хочется положить свою ладонь сверху. Хочется, чтобы он развернул кресло и притянул меня на колени, как в самой стыдной утренней мысли. Делаю вид, что проверяю знак.

До семи разбираем замечания. Данила заговаривает о другом, я возвращаю его к формулам.

Иногда он замолкает слишком надолго. Тогда я чувствую взгляд на профиле, на губах, на том, как свитер сползает с плеча, когда тянусь к ручке. Не поправляю сразу. Не потому что хочу. Потому что пальцы не слушаются. Потом поправляю резко, до красной полоски на коже.

Темнеет. В автобусе плачу у окна. Соседка молча протягивает салфетку. Не могу даже выговорить спасибо, только киваю.

Плачу не только от унижения. Ещё от того, что уехала с желанием, которое некуда деть. Тело гудит. Бёдра сжаты. В голове его рот в сантиметре от моего и глупое «Вик». Ненавижу его. Хочу его. В одном вдохе.

Дома мама спрашивает, устала ли я.

— Немного. Сегодня много задач.

Она гладит меня по плечу. Я быстро накрываю ее руку своей, чтобы не заметила дрожь.

Отправляю Елене Петровне проект: «Разобрали ошибки. Данила понял». Заменяю «понял» на «решил». Завтра просить денег.

Потом пишу Лене: «Я дома».

Ответ приходит сразу: «Я ждала».

Я перечитываю эти два слова, пока телефон не гаснет.

Через минуту экран загорается снова. Алекс отметил меня в студенческом канале. На снимке пять чашек и моя раскрытая папка. Подпись: «Подготовка к экзаменам. Полный пансион».

Лица нет. Всем и так понятно.

Сохраняю фотографию. Приближаю край стола.

На листе под чашкой видна моя фамилия. И вторая страница договора, которую я доставала показать время занятий.

Та самая страница, где указан мой домашний адрес.

Кладу телефон экраном вниз. Под одеялом снова слишком тепло. Сжимаю подушку, сжимаю бёдра, злюсь на себя так же, как утром. Он сегодня меня унизил при всех. А я всё равно помню, как его палец задел мой на подносе, и как от этого повело.