Глава 4

Я просыпаюсь раньше будильника и первым делом проверяю телефон.

Девятнадцать сообщений за ночь, охренеть. Один сфоткал деньги: хватит за час? Другому интереснее за конспекты. Открываю его профиль, хотя не собиралась ничего отвечать. Кажется, этот постоянно со мной здоровается в столовой.

Среда, два дня прошло. Я ещё в понедельник радовалась работе, маме обещала купить продуктов, а теперь сижу под одеялом, блокирую номера. Телефон прикрываю зачем-то, словно она может прочитать с кухни.

Под одеялом жарко. После вчерашнего вечера тело не выключилось: помнит его взгляд на договоре, пальцы над листом, как сказал «Семенова». Сжимаю телефон крепче. Не сейчас.

Сохраняю сообщения. Куратор просила ничего не удалять. Потом отключаю уведомления от незнакомых номеров. Пальцы слушаются плохо, дважды нажимаю не туда.

Из кухни доносится звон ложки.

Мама сидит перед остывшей кашей. На столе лежит вчерашнее заключение. Она прикрывает его салфеткой, когда я вхожу.

— Я уже видела, мам, — говорю, останавливая её руку.

— Это рекомендации, Викуль. — Мама не поднимает глаз.

— Врач дал две недели. — У меня перехватывает голос, и мама наконец смотрит на меня.

Она поправляет салфетку. Будто от этого срок станет длиннее.

Я наливаю ей воды, придвигаю таблетки. Пятьдесят тысяч аванса почти разошлись на обследования, лекарства и накопившиеся счета. Остальные деньги по договору положены после пересдач. Через два месяца.

Вчера ночью я написала Елене Петровне. Объяснила про операцию, попросила изменить порядок выплат, предложила дополнительные занятия. Ответ пришел утром: «Сегодня в разъездах. Завтра поговорим. Если Данила занимается, что-нибудь придумаем».

Если Данила занимается.

Его имя в сообщении матери бьёт ниже груди. Глупо. Даже здесь.

— Хорошо, что нашлась эта работа, — говорит мама.

Я киваю и начинаю мыть чистую чашку.

На выходе беру термос. В нем мой чай. Пакетик на поллитра, чтобы не покупать в университете.

В автобусе перечитываю сообщение Елены Петровны. До завтра нужно удержаться. Провести сегодняшнее занятие, показать выполненный проект. Дальше я смогу попросить другую схему оплаты, возможно, заниматься в библиотеке.

Планы получаются аккуратными, пока я не выхожу у факультета.

На стеклянной двери висит листок.

Сначала вижу знакомый серый свитер. Потом собственную руку с папкой. Кадр со вчерашнего видео обрезан так, что кажется, будто я тянусь к Даниле.

Живот холодеет. Потом — против воли — тепло: на фотографии я рядом с ним, почти касается плечо. Стыдно, что замечаю это раньше текста.

Под фотографией крупно: «ПЕРСОНАЛЬНЫЕ КОНСУЛЬТАЦИИ. ОБСЛУЖИВАНИЕ ВКЛЮЧЕНО».

Внизу мой номер из учебного чата.

Рядом стоят две первокурсницы. Одна узнает меня, опускает глаза. Вторая продолжает смотреть, пока я отдираю скотч. Бумага рвется пополам. Кусок с лицом остается на стекле.

— Подожди.

Лена возникает рядом, фотографирует объявление и помогает снять остатки. Я мну их в кулаке.

— Не выбрасывай, — тихо говорит она.

Разжимаю пальцы. На ладони размокший клочок с моим номером.

В холле пахнет кофе. У стенда стоят Данила, Макс и Алекс. Все трое смотрят на нас. Макс улыбается первым.

Смотрю на него раньше, чем решаю. Чёрная рубашка, открытые запястья. Вчера эти руки были над моим договором. Сегодня хочется и ударить, и чтобы он подошёл один.

— Реклама работает? Клиентов прибавилось?

Лена делает шаг к нему, но я удерживаю ее за рукав.

— Это вы повесили?

— А что, нельзя? — спрашивает Алекс. — Предпринимателей надо поддерживать.

Данила молчит. Черная рубашка, закатанные рукава, часы, которые я вчера видела над своим договором. Он выспался. А у меня за глазами пульсирует, словно туда вкрутили два раскаленных шурупа.

Его взгляд опускается на термос.

Потом ниже — на грудь под свитером, на сумку у бедра. Я чувствую этот взгляд кожей. Соски отзываются от холода холла и от него сразу. Прижимаю термос плотнее, будто это поможет.

— Кофе принесла? — он усмехается так, что у меня сводит зубы.

— Мой чай, — отрезаю, прижав термос к себе.

Он протягивает руку. Я убираю термос в сумку и застегиваю молнию.

Помню эти пальцы в зелёнке: мама обрабатывала ему разбитые костяшки, я держала блюдце. Теперь он ждёт, когда отдам свою вещь.

Помню и другое: как эти же пальцы гладили край стола, пока я смотрела на его рот. Как хотелось, чтобы он коснулся не бумаги.

— Охуеть. Зажала, Семенова?

— Купи себе, — отвечаю, удерживая подбородок ровно.

Макс присвистывает. Данила опускает руку, почти не изменившись в лице.

— Увидимся в четыре. Не опаздывай. У меня сегодня гости.

— У тебя занятие.

— Вот и обсудим.

Лена тянет к лестнице, сзади орут про чаевые. Прибавляю шаг, дёргаю задравшийся свитер. Да отцепись ты уже от этой чёртовой сумки, я сейчас порву всё.

Свитер задрался на пояснице. Чувствую холод и чужие взгляды. Поправляю, злясь, что думаю, видел ли он полоску кожи.

Лена даёт влажную салфетку у аудитории. Смотрю на пальцы: краска с объявления осталась, вот грязь-то откуда.

— Давай вместе к куратору, — предлагает она.

— У неё приём после второй, — отвечаю, не справляясь с застёжкой сумки.

— Подожду с тобой. — Лена осторожно забирает у меня молнию.

Я хочу сказать спасибо, но губы начинают дрожать. Отворачиваюсь к окну и тру большой палец, хотя он уже чистый.

На паре мое место занято чужой сумкой. Хозяйка смотрит на меня и медленно переставляет ее на колени.

— Садись. Или тебе теперь только первый ряд подходит?

Не отвечаю. Достаю тетрадь, открываю вчерашние расчеты. На полях чужой ручкой нарисована чашка с моими инициалами. Тетрадь я оставляла на столе всего на минуту.

Лена наклоняется, видит рисунок.

— Вы совсем охренели?

— Что опять? Просто кофе нарисован. Уже нельзя?

Преподаватель просит тишины. Девушка послушно поворачивается к доске. Я обвожу чашку прямоугольником и пишу рядом формулу. Другого места для записи на этой странице почти нет.

На перемене мы идем к куратору. Она смотрит фотографии. На третьей сдвигает брови, придвигает мне лист. Нужно назвать тех, кого видела сама. Вывожу «Зверев», и ручка протыкает бумагу. Сжимаю зубы. Лена касается моего локтя. Куратор отодвигает дырявый лист, молча дает новый.

— Зверева и остальных вызову сегодня. По анонимному каналу придется выяснять отдельно. Если будет что-то еще, сообщайте сразу.

— А до этого мне куда идти? — вырывается у меня.

Она поднимает глаза.

— На занятия, Виктория. Пропускать из-за них вы не должны.

Киваю. Она права, наверное. Только обратно по коридору все равно идти мне.

Возле столовой Данила перехватывает меня без друзей.

Один. Это хуже. С ним наедине тело сразу вспоминает, как стоять слишком близко.

— Довольна?

Я крепче прижимаю папку.

— Ты про заявление? — спрашиваю, чувствуя, как папка упирается в рёбра.

— Ты понимаешь, что делаешь? — Данила понижает голос.

Низкий голос садится в живот. Смотрю на его рот, отвожу глаза к папке.

— Сохраняю то, что делаете вы, — отвечаю, едва разлепив губы.

Он открывает дверь пустой аудитории, кивает внутрь. Я остаюсь на пороге.

— Здесь говори.

Данила смотрит в коридор. Мимо проходит преподавательница с кипой работ. Он ждет, пока она скроется за поворотом.

Пустая аудитория пахнет мелом и им. Если войду — окажемся за закрытой дверью. Представляю на секунду, как он прижимает меня к парте. Выгоняю картинку. Остаюсь на пороге.

— Сегодня придут парни. Посидим час, потом позанимаемся. Поможешь с чаем.

— Я на это не соглашалась, — перебиваю, пока хватает воздуха.

— Рот закрой. Дослушай. — У него дёргается щека.

Смотрю на эту щеку, на шрам над бровью. Хочется провести пальцем. Хочется ударить.

— Услышала достаточно. — Я задираю подбородок, хотя хочется отступить.

Он придвигается, и я отступаю к дверному косяку. Злюсь на себя за этот шаг. Теперь получается, будто он загнал меня, хотя коридор свободен.

Близко. Пахнет его одеколоном и жвачкой. Грудь почти касается моей, если вдохну глубже. Под свитером всё сжимается. Колени слабеют у косяка. Он смотрит на мой рот. Я смотрю на его. Ещё секунда — и кто-то из нас сделает глупость.

— Мать спросила, как идут занятия, — говорит Данила. — Что ей ответить?

У него загнулся воротник. Смотрю и злюсь: даже сейчас руки помнят, как поправляли его перед школьной фотографией. Данила тогда фыркал, но терпел. Можно было трогать его, просто так.

Хочется вернуть того мальчишку хотя бы на минуту. Спросить, куда он делся.

И спросить, почему взрослый смотрит на мои губы так же, как тогда на крыше — только злее.

— Правду, — говорю я. — Проект ты сегодня сдал?

— Сдал, — отвечает Данила, дёрнув манжету. — Но ты отвлекаешься. Жалобы пишешь. Со мной споришь.

— Это не мешает тебе учиться, — выговариваю, подавив дрожь в голосе.

Он произносит это без нажима. Ему даже повышать голос не нужно. У меня в телефоне сообщение его матери, у мамы на столе заключение врача. Он знает, на какую чашу весов положить один несчастный поднос.

— В четыре, — повторяет он. — Чай с лимоном. Ты же умеешь.

Весь остаток дня я мысленно отказываюсь. Придумываю короткие, убийственные ответы. В одном из них разворачиваюсь и ухожу, а он бежит следом.

В другом — не ухожу. Остаюсь в пустой аудитории, и он всё-таки наклоняется. Этот вариант вычёркиваю чаще.

После последней пары звоню маме с пустой лестницы. Она отвечает не сразу. Я успеваю спуститься на пролет, подняться обратно и представить такое, что к моменту ответа уже почти не дышу.

— Телефон в комнате оставила, — объясняет она. — Чего ты испугалась?

— Ничего. Обедала?

— Сейчас собираюсь. Ты когда будешь?

— После семи.

Она рассказывает про соседку, которая принесла яблоки. Я слушаю, прижав лоб к холодному стеклу. На улице первокурсники перебрасывают друг другу чей-то шарф. Одна девушка смеется так громко, что слышно сквозь закрытое окно.

— Викуль, ты там не надрывайся, — говорит мама. — Если тяжело, найдем другой выход.

Я зажмуриваюсь. Так хочется сказать: тяжело. Очень. Забери меня отсюда, как забирала из детского сада, когда я разбивала коленки. Приди, возьми за руку, скажи этим людям, что со мной так нельзя.

Но мама даже по лестнице теперь спускается с остановками.

— Все нормально. Просто день длинный.

После звонка открываю своё объявление о репетиторстве. Напоминаю о себе двум прежним ученикам, предлагаю выходные. Только бы ответили.

В половине четвертого сажусь в автобус к Зверевым.

Данила встречает у ворот. Смотрит на мою сумку, на лицо.

На губы. На то, как свитер обтягивает грудь на ветру. Я чувствую этот взгляд до остановки автобуса в спине.

— Пунктуальная.

— Я до семи. Как договаривались.

— Посмотрим.

В гостиной Макс, Алекс и двое незнакомых парней. На столе чипсы, газировка, пустые кружки. Я останавливаюсь у дивана с папкой в руках.

Проверяю время. Без двух минут четыре. Выкладываю на стол учебники и договор, раскрываю его на странице с расписанием.

— Сначала решим, сколько времени займет встреча.

Данила даже не смотрит на бумагу.

— А вот и помощь, — объявляет Данила. — Вика, чайник на кухне. Лимон в холодильнике.

— Я пришла заниматься.

— Мы слышали, — говорит Макс. — Ты всем уже объяснила.

Алекс поднимает телефон. Я поворачиваюсь к Даниле.

— Без камеры.

— Алекс, убери.

Тот закатывает глаза, но кладет мобильный экраном вниз. Меня раздражает мгновенное облегчение. Данила сам привел меня сюда, а я уже благодарна за то, что он запретил снимать.

На кухне пахнет свежей выпечкой. В раковине чисто, на сушилке ни одной тарелки. Для моего спектакля все готово.

Достаю пять чашек. Ставлю шестую и тут же убираю обратно. Потом возвращаю. Если я сейчас начну считать себя лишней даже на кухне, до семи не выдержу.

Чайник щелкает. Я режу лимон слишком толсто, переделываю один ломтик. Руки трясутся. Приходится поставить нож и упереться ладонями в стол.

За стеной смеются.

Данила заходит, когда я расставляю чашки на подносе.

— Не отравишь? — он наклоняет голову, разглядывая мои руки.

— Не дождёшься, — отвечаю, сильнее сжав ручки подноса.

Он придерживает поднос и наклоняется. Взгляд цепляется за мой рот. До его губ сантиметры, и у меня предательски тянет под ребрами. Прикусываю щеку. Не смей. Только не сейчас.

Жар ударяет от груди вниз. Под свитером мокро у лопаток. Соски твердеют от его близости, не от пара чайника. Поднос дрожит. Если он шагнёт ещё — упрусь ему в грудь или поцелую первой. Не знаю, что хуже.

Его пальцы рядом с моими на ручке. Горячие. Помню зелёнку. Помню, как хотелось эти пальцы в рот ещё в библиотеке, которой не было вчера. Сейчас хочется так же. Стыдно до дрожи в коленях.

Конечно, замечает. Отпускает поднос не сразу.

Большой палец задевает мой мизинец. Коротко. Намеренно. Искра по руке в живот. Он усмехается уголком рта, как человек, который всё посчитал.

— Вот видишь. Можем же нормально.

— Отойди, горячее.

В гостиной для подноса освобождают середину стола. Ставлю чашки, оставляю свою возле папки и сажусь на край дивана.

Юбка задирается, когда сажусь. Поправляю. Данила смотрит. Не прячется.

— А сахар? — спрашивает незнакомый парень.

Молча приношу сахарницу.

— Ложку тоже можно.

На столе лежит пять ложек.

Я смотрю на него. Он смотрит на Данилу, ожидая разрешения засмеяться. Данила крутит свою ложку за тонкую ручку.

— Передай человеку, Вик.

От короткого «Вик» перехватывает горло. Так он звал меня наедине. Сжимаю ложку, пока узор не впечатывается в палец. Не называй меня так. При них не смей.

Имя садится ниже живота, тёплое и чужое в этой комнате. Между бёдер тянет от одного слога. Ненавижу свой слух.

Кладу ложку возле чужой чашки. Сажусь снова.

— Расскажи о себе, — предлагает Макс.

— Ты со мной второй год учишься.

— Ну, мы же не все знаем. Где живешь, например?

Называю район. Один из незнакомых парней присвистывает.

— Сюда добираться дольше, чем работать.

— Я успеваю.

— А мать чем занимается? — спрашивает Алекс.

Данила поднимает на него глаза.

Я замечаю это движение и почему-то жду, что он остановит. Как остановил камеру. Но Данила отпивает чай.

— Сейчас не работает, — отвечаю, придвигая чашку ближе.

— А отец? — Алекс лениво крутит телефон, не отводя глаз.

— Его нет. — Я смотрю в чай, пока голос не становится ровнее.

— Понятно. Поэтому у нас такая самостоятельная.

Я беру чашку. Держу обеими руками, чтобы не дребезжала о блюдце. В голове крутится: дома осталась мамина каша, я так и не убрала ее в холодильник.

— Денег сколько дают? — спрашивает второй незнакомый парень.

— За статистику или за гостеприимство? — уточняет Макс.

Смеются. Чай обжигает язык. Я проглатываю, не почувствовав вкуса.

— Данила, достань проект.

— Мы отдыхаем.

— Я работаю. У тебя в расчете два спорных места. Преподаватель наверняка отметил.

Он смотрит на меня долго. Затем тянется к лежащей на кресле папке и бросает ее на стол. На первой странице действительно две красные пометки.

— После гостей.

— Хорошо. Я пока посмотрю.

Переворачиваю лист, достаю карандаш. Зачеркиваю ошибку, которую вчера показывала трижды. Вокруг продолжается разговор, но теперь я могу смотреть в бумагу.

Макс кладет телефон поверх расчетов.

— Ты чего такая деловая? Мы общаемся.

Я передвигаю его телефон обратно.

— А я отвечаю на вопрос, за что мне платят.

Кто-то коротко хмыкает. У Макса дергается щека. Данила откидывается в кресле и больше не просит меня ничего принести.

Один из незнакомых парней достает мелочь и кладет возле моей чашки.

— За чай. Без обид.

Я смотрю на монеты. Их три. Одна крутится, пока он придерживает ее ногтем.

— Забери, — выговариваю, глядя на его пальцы.

— Что, мало? — он толкает монету ко мне, явно довольный тишиной.

Макс наклоняется посмотреть, сколько там. Алекс смеется в ладонь. Данила переводит взгляд на деньги, потом на меня. Ждет. Пальцы сводит.

Сумка рядом, до двери несколько шагов. Если уйду, первым делом придётся позвонить Елене Петровне. Представляю, как буду подбирать слова, объяснять, почему не закончила занятие, и остаюсь сидеть.

Пододвигаю блюдце к парню. Чашка звякает.

— Раз платишь за обслуживание, начинай с того, чтобы научиться разговаривать.

— Да пошутили же.

— Я тоже. Смешно?

Он собирает монеты, прячет в карман. Я делаю вид, что ищу ластик, потому что смотреть на них больше не могу. Под столом колено трясется так сильно, что приходится прижать его ладонью.

Данила опускает глаза.

Пусть отвернется.

Гости уходят через час. Я слышу, как в прихожей один спрашивает, всегда ли у Зверева такие занятия. Ответ тонет в хлопке двери.

Собираю чашки. Свою почти не тронула.

— Хорошо себя вела, — говорит Данила за спиной.

Голос у самого затылка. Мурашки вниз по шее. Хочется обернуться и ударить. Хочется, чтобы прижался грудью.

Ставлю поднос обратно.

— Тебе понравилось сидеть и смотреть? — спрашиваю, не выпуская поднос. Ручка режет ладонь, но отпустить страшно: пальцы сразу задрожат.

Он молчит, и я впервые за весь день позволяю себе повернуться к нему всем телом.

Смотрю на рот. На открытый ворот. На то, как рубашка обтягивает плечи. Он смотрит в ответ — ниже лица. Оба знаем.

— Моя мать тебе когда-то ужин разогревала. Помнишь? Или это тоже было обслуживание?

Лицо меняется сразу. Я вижу, как у него напрягается челюсть.

— Не лезь, блядь, туда.

— Почему? Сегодня ты разрешил расспрашивать о моей семье кому попало.

— Ты сама сюда пришла.

— Репетитором! — выкрикиваю, ударив чашкой о блюдце.

На последнем слоге голос дает петуха. Я стискиваю челюсти, но подбородок дрожит. Данила смотрит на него. Видит, сука. Все видит.

Смотрит на дрожащий рот так, будто сейчас закроет его своим. Я вижу это и не отступаю.

— Что я тебе сделала, Данила?

Он отводит взгляд к окну. Несколько секунд мне кажется, что сейчас ответит. По-настоящему, без ухмылки.

— Не надо изображать, что не знаешь.

— Я не знаю.

— Зато считать умеешь. Сколько тебе еще осталось получить?

Я хватаю ручку подноса. Он придерживает другую сторону, не дает поднять.

Пальцы сталкиваются на горячем фарфоре. Жар снова вниз. Не отпускаю первой.

— Завтра будь повежливее. И надень что-нибудь приличное.

— Моя одежда тебя не касается.

— Здесь все меня касается.

Слово «всё» тяжёлое. Смотрит на свитер, на бёдра. Я чувствую взгляд как ладонь. Хочется закрыться. Хочется, чтобы потрогал уже и перестал говорить загадками.

Отпускает. Чашки ударяются друг о друга, я едва удерживаю поднос.

На кухне долго держу руки под водой. Сначала слишком горячей, потом холодной. На пальце красная полоска от ручки подноса.

У окна фотография Данилы с матерью. Обнимает её, щурится от солнца. Наклоняюсь ближе. Таким его видят сегодняшние гости.

За дверью слышатся шаги. Я поспешно вытираю руки, отворачиваюсь к раковине.

— Ты закончила? — спрашивает Данила.

— Сейчас.

В тёмном стекле видно его плечо. Вчера ещё хотела спросить про ту ночь. Теперь боюсь: и это перескажет друзьям.

— Вик.

Оборачиваюсь слишком быстро. Надеюсь раньше, чем успеваю себя остановить.

Имя снова бьёт в живот. Грудь поднимается слишком заметно. Он это видит.

Он протягивает забытую в гостиной чашку.

— Эту тоже.

Чашку беру, блюдце ударяется о раковину. Вот зачем обернулась? Он всего посуду принёс, а я готова улыбаться, вперёд подалась, дура.

Пальцы задевают его. Снова искра. Вода шумит, и я почти не слышу, как сглатываю.

Смотрю на воду. Только позвал — и я забыла, сколько наговорил. Будто опять у подъезда ждёт, как раньше, и ничего не было.

Пока домывала, он успел устроиться за ноутбуком. Ставлю ложку и подхожу: ну, теперь-то начнём? Данила показывает формулу, приходится вглядываться. Вчера ведь вместе решали, почему я не помню?

Сажусь ближе, чем нужно. Колени почти касаются. Он не отодвигает стул. Я тоже. Под столом тепло от его ноги. Думаю о формулах. Думаю о его бедре. Пишу цифры криво.

До семи разбираем замечания. Данила заговаривает о другом, я возвращаю его к формулам.

Темнеет. В автобусе плачу у окна. Соседка молча протягивает салфетку. Не могу даже выговорить спасибо, только киваю.

Дома мама спрашивает, устала ли я.

— Немного. Сегодня много задач.

Она гладит меня по плечу. Я быстро накрываю ее руку своей, чтобы не заметила дрожь.

Отправляю Елене Петровне проект: «Разобрали ошибки. Данила понял». Заменяю «понял» на «решил». Завтра просить денег.

Потом пишу Лене: «Я дома».

Ответ приходит сразу: «Я ждала».

Я перечитываю эти два слова, пока телефон не гаснет.

Через минуту экран загорается снова. Алекс отметил меня в студенческом канале. На снимке пять чашек и моя раскрытая папка. Подпись: «Подготовка к экзаменам. Полный пансион».

Лица нет. Всем и так понятно.

Сохраняю фотографию. Приближаю край стола.

На листе под чашкой видна моя фамилия. И вторая страница договора, которую я доставала показать время занятий.

Та самая страница, где указан мой домашний адрес. Кладу телефон экраном вниз. Завтра снова четыре часа. И я снова поеду.