Глава 5

Я дважды проверяю входную дверь.

Потом возвращаюсь в комнату, увеличиваю фотографию еще раз. Номер дома читается отчетливо. Квартира тоже. Под публикацией уже спрашивают, далеко ли ехать от университета.

Пишу администратору канала. Отправляю снимок куратору, хотя почти полночь. Наконец открываю переписку с Данилой.

«На фотографии мой адрес. Там живет мама. Удали».

Он читает сразу.

«Я не выкладывал».

От злости перестаю попадать по буквам.

«Снимали у тебя. Твои друзья».

Несколько минут ничего не происходит. Потом фотография исчезает. Вместо нее появляется такая же, только край стола обрезан.

Данила пишет: «Все».

Смотрю на это короткое слово. Ему хватило одного сообщения, чтобы убрать адрес. Вчера он мог так же убрать все остальное.

Одно «Все» — и под рёбрами глупый тёплый удар. Ненавижу, что даже злость на него включает тело.

На мамин кашель выхожу в коридор. За дверью скрипит кровать, потом тихо. Берусь за ручку, но не открываю: только разбудила бы. Стою ещё немного и слушаю.

Администратор прочитал и не ответил. Зато под фотографией новые комментарии: кому-то не хватило обрезанной части. Сохраняю и это. На кухне заряжается мамин телефон. Открываю настройки, нахожу запрет незнакомых звонков и держу палец над переключателем. Из клиники ведь тоже звонят с разных номеров. Возвращаю всё как было.

Кладу телефон. В тёмном стекле отражаются мамины тапочки под столом. До этого вечера хотя бы здесь не было чужого смеха.

Теперь даже дверь не помогает.

Прошу соседку утром заглянуть к маме. Она обещает суп. Спасибо. Про университет рассказать не получается: стираю начатое сообщение.

До утра дремлю у себя с телефоном в руке.

Во сне его рот близко, как в пустой аудитории. Просыпаюсь с горячим лицом и сухими губами. Стыдно даже в темноте.

В четверг надеваю темную юбку до колен и белую блузку. Вчера Данила велел выглядеть прилично. Я долго стою перед зеркалом, пытаясь понять, сама ли выбрала эту одежду. Потом переодеваться уже некогда.

Блузка тонкая. Если будет смотреть — увидит. Знаю и не меняю. Застёгиваю пуговицу у горла до упора. Пульс бьётся в пальцах.

Мама замечает синяки под глазами.

— Опять ночью училась? — мама тревожно всматривается в моё лицо.

— Да, — отвечаю, опуская голову к сумке.

Она кладет мне в сумку яблоко. Руки у нее тонкие, ногти неровно подстрижены. Раньше мама каждое воскресенье делала маникюр под какой-нибудь старый фильм. Теперь ей трудно долго сидеть, наклонившись.

В автобусе приходит ответ куратора: «Сохраните исходную публикацию. Сегодня зайдите после занятий».

Следом сообщение Данилы: «Перед первой парой. У библиотеки».

Я пишу: «Что тебе нужно?»

«Поговорить про твою жалобу».

От его имени снова тепло в груди. Злость сверху. Тело не выбирает очередь.

Он ждет возле ячеек для сумок. Здесь тихо, за стеклом библиотекарша расставляет журналы. Мне становится немного легче: хоть кто-то рядом.

Смотрю на руки раньше лица. Потом на рот. Потом заставляю поднять глаза. Джинсы сидят низко. Не смотрю туда. Смотрю.

— Адреса больше нет, — говорит Данила вместо приветствия.

— А у тех, кто сохранил? — спрашиваю; от бессонной ночи голос хриплый.

— Да кому он нахер сдался? — Данила раздражённо отмахивается.

Я показываю ночной комментарий про дорогу от университета. Он читает, поджимает губы.

— Это шутка.

— Пусть пошутят про твой дом.

Он убирает мою руку с телефоном. Не сильно. Так, словно я мешаю ему пройти.

Кожа к коже. Коротко. Жар от запястья вверх. Отдёргиваю слишком поздно: он уже почувствовал, как я вздрогнула.

— Куратор вчера устроила нам разбор. Сегодня опять пойдешь?

— Пойду.

— Упрямая.

Достаю две книги, которые собиралась сегодня вернуть. Из одной выглядывает наша с мамой фотография. Море, два года назад. Засунула вместо закладки и забыла. Теперь вытаскиваю, пока не загнулся край.

Снимок скользит на пол. Данила поднимает раньше меня.

— Отдай.

Он держит снимок. Мама там прикрывается от солнца рукой, смеётся, ветер надувает рукав. Я рядом, загорелая, навалилась ей на плечо. Тогда можно было так обнимать её, не спрашивая, не больно ли.

— Ольга Викторовна почти не изменилась.

— Сейчас изменилась. Отдай, пожалуйста.

Он поднимает глаза.

— А мне что?

Не понимаю. Протягиваю ладонь увереннее.

— Это моя фотография, — повторяю, уже не скрывая дрожь.

— Вижу, — он усмехается, отводя руку от моей ладони.

Он держит ее за угол. Мне страшно дернуть: надорвется. От этого простого страха становится стыдно. Взрослая, двадцать лет, стою и прошу вернуть бумажку.

— Поцелуй меня, — говорит Данила.

Я втягиваю воздух и давлюсь им. Библиотекарша переворачивает страницу, шелест режет по ушам. Данила ждет. Большим пальцем поглаживает край снимка, а смотрит мне в рот.

Жар бьет в лицо, под блузкой мгновенно мокнет спина. Он заметил. Запомнил, как я обернулась. Хочется содрать с себя его довольный взгляд.

Между ног тепло без спроса. Колени слабеют. Смотрю на его рот и вспоминаю, как вчера на кухне губы оказались в трёх сантиметрах. Губы сами чуть приоткрываются. Ненавижу их за это.

Под тонкой блузкой соски твердеют от взгляда, не от холода библиотеки. Если наклонится — почувствует. Если поцелует — не знаю, оттолкну ли сразу.

— Не делай этого.

— Чего?

Он наклоняется ближе. Я вижу маленький шрам над бровью, помню, как он появился. Данила держит фотографию возле моего плеча. Тянусь к ней, оказываюсь почти вплотную, и он резко отстраняется.

Его дыхание касается щеки. Пахнет жвачкой и им. Живот сжимается сладко и мерзко сразу. Ещё секунда — и я бы коснулась его рта сама. Он отступает раньше, чем я успеваю себя остановить.

— Передумал. Не заслужила.

Прячет снимок в нагрудный карман.

— Я не собиралась тебя целовать.

Вру. Тело собиралось. Спина мокрая, во рту сухо, пульс бьёт в горле.

Он улыбается. Со стороны все выглядело так, как ему нужно.

— В четыре, Семенова.

Проходит мимо библиотекарши, придерживает ей дверь. Она благодарит. Я стою с двумя книгами в руках и не могу произнести ни слова.

На первой паре Лена подсовывает мне половину булочки.

— Попробуй хоть кусочек, — просит Лена, прижав локтем шуршащий пакет.

— Не лезет, — шепчу, но беру булочку: её растерянный взгляд трудно выдержать.

Отламываю кусочек. Во рту сухо, проглотить удается только с водой. Рассказываю про фотографию, тихо, пока преподаватель подключает проектор.

Не рассказываю, что хотела наклониться. Что до сих пор чувствую его взгляд на губах.

— После пары заберём, — Лена тянется к телефону, сердито сдвинув брови.

— Он ушёл. И не потому не отдаёт, что забыл. — Я придерживаю её руку. От этих слов становится ещё стыднее.

Она замолкает. Потом придвигается ближе, прижимается плечом к моему. Я чуть не плачу от этого неловкого, осторожного движения.

На семинаре мы с Леной отвечаем вдвоем. Она переключает слайды, я объясняю расчет. Первые две минуты все идет нормально. Потом в заднем ряду звякает ложка о стакан.

Я сбиваюсь на середине числа.

Снова звенят монеты. Смотрю на формулу, не оборачиваясь. Затылок горит. Знаю каждую букву, а объяснить не могу.

Колени дрожат. Под юбкой холодно и слишком голо после библиотеки, будто все видят, что он смотрел мне в рот.

— Продолжайте, Семенова, — говорит преподаватель.

Лена касается моего локтя.

— Дисперсия, — подсказывает едва слышно.

Я повторяю за ней. В заднем ряду кто-то шепчет: «Сахар не положили».

— Кто сейчас разговаривал? — преподаватель встает.

Тишина. Он проходит к последним столам. Я опускаю взгляд на свои записи. Хочется дождаться звонка, выйти и никогда больше не стоять перед ними.

— Виктория, продолжайте. Я слушаю.

На этот раз дочитываю объяснение с листа. Плохо, деревянно, почти не отрывая глаз. Вопрос о методе задают обычный, но я слышу подвох даже в нем. Отвечаю резко и тут же извиняюсь.

После пары преподаватель задерживает нас.

— Расчет хороший. За него оценку и получите. Но материал вы знаете лучше, чем сегодня рассказали.

Киваю. Он говорит без упрека, а мне все равно хочется оправдаться. Рассказать, что раньше я могла отвечать. Что у меня не всегда трясутся руки.

Лена забирает мой лист, складывает вместе со своими.

— Пойдем. Мы сдали.

В коридоре я останавливаюсь у питьевого фонтанчика. Вода бьет слишком высоко, попадает на блузку. Лена прикрывает меня собой, пока я промокаю мокрое пятно салфеткой. Обе молчим. Кажется, еще одна мелочь, и я сяду прямо на пол.

Мокрое пятно на груди. Думаю, как он посмотрел бы. Злюсь, что думаю.

После занятий куратор показывает мне распечатку удаленного снимка. На ней адрес обведен ручкой. Я узнаю свой почерк в примечании к договору и отвожу глаза.

— Алекс утверждает, что не заметил документы. Зверев говорит, что попросил удалить, как только вы сообщили.

— Попросил. Через несколько часов после публикации.

— Поняла. Первую публикацию тоже оставьте у себя.

Рассказываю про фотографию матери. Краснею на слове «отобрал». Куратор обещает поговорить с Данилой. Но до завтра он успеет придумать что-нибудь ещё.

На выходе звонит Елена Петровна. Я отхожу к окну.

Она получила расчеты, говорила с преподавателем. Проект принят с замечаниями. Это хороший результат после двух занятий.

— Я завтра переведу еще пятьдесят тысяч в счет оплаты, — говорит она. — Остальное пока обещать не могу. Мне нужно понимать, что он не бросит на середине.

Я благодарю. Слишком быстро, будто она может передумать.

— И еще… Данила вчера привел друзей. Часть занятия ушла на них. А потом фотография моих документов оказалась в интернете.

Повисает тишина.

— Какая фотография?

Объясняю. Сначала путаюсь, потом говорю все: чай, насмешки, телефон, адрес. Про утро у библиотеки слова застревают в горле.

Не говорю про «поцелуй меня». Не говорю, что хотела.

— Пришлите мне это, — просит она уже другим голосом. — Я разберусь. Сегодня вы работаете по расписанию. Никаких гостей быть не должно.

После звонка отправляю снимок. Сижу на подоконнике, пока в коридоре не гаснет половина света. Мне впервые за день удается глубоко вдохнуть.

Отправляю реквизиты. Пятьдесят тысяч. В уме прибавляю, вычитаю, снова прибавляю. До операции все еще не хватает.

Еще вчера мне казалось, что рассказать ей невозможно. Придется произнести вслух, как стояла с подносом, как они смеялись, как я осталась. Оказалось, можно говорить коротко. Не объяснять каждую свою слабость. Просто сообщить, что произошло.

Открываю чат с Данилой. Хочу потребовать фотографию. Набираю: «Верни сегодня снимок мамы». Отправляю, пока не передумала.

Он читает. Ответа нет. Смотрю на время. До автобуса двенадцать минут. Успею купить воды и пройти пешком. На улице ветер, я застегиваю пальто до горла. Прохожие не знают моей фамилии. Вот бы так остаться. Можно идти с опущенной головой, не гадая, чей смех раздается за спиной. Можно просто успеть на свой автобус.

Юбка липнет к коленям от ветра. Думаю о четырёх часах. О его рте. О том, что снова войду в дом, где он может попросить ещё раз.

У Зверевых открывает Данила.

— Маме позвонила?

— Она сама позвонила.

— Удобно получилось.

За его плечом слышен смех. Я останавливаюсь.

Он в футболке. Руки голые. Смотрю на костяшки раньше, чем на лицо. Потом заставляю смотреть в глаза.

— Она сказала, гостей не будет.

— А они уже были здесь, когда она позвонила. Мне выгнать людей?

— Да.

Он смотрит на меня с неприятным интересом.

Взгляд скользит по блузке, по юбке. Я чувствую его кожей. Соски снова отзываются. Стыдно стоять в дверях при чужом смехе и знать, что тело его ждёт.

— Проходи. Фотографию забрать хочешь?

В гостиной Макс, Алекс и трое парней. Одного узнаю со вчерашнего вечера. Остальные поворачиваются ко мне сразу, как по команде.

— Пицца на кухне, — говорит Данила. — Принеси, и начнем.

— Принеси сам.

Макс присвистывает. Данила достает фотографию, ставит на каминную полку. Рядом горит толстая свеча. Пламя колышется, когда он убирает руку.

— Не урони, — говорит он. — Тут сквозняк.

Под ложечкой проваливается. Дергаюсь к полке, упираюсь в грудь Данилы. Он даже не шелохнулся.

Под ладонью сердце. Жаркое, частое. На секунду забываю про снимок. Помню только, какая у него грудь твёрдая и как пахнет с близка. Отдёргиваюсь, будто обожглась.

— Сначала пиццу.

— Ты больной.

Улыбка пропадает.

— А ты охуела, смотрю.

На кухне открываю коробку. Пицца уже нарезана, нужно только перенести на доску. Беру прихватки, хотя дерево едва теплое. Мне необходимо занять руки, чтобы не вернуться и не ударить его.

И чтобы не вернуться и не прижаться снова.

Когда ставлю еду на стол, незнакомый парень отодвигается, освобождая место возле себя.

— Сюда садись, — парень хлопает по месту рядом с собой.

— Постою. — Я отступаю, не выпуская доску.

— Данила, можно твою помощницу одолжить? — он поворачивается к Звереву, уже смеясь.

Он тянется к моей руке. Я отступаю, задеваю стол коленом. Банка газировки качается, Макс ловит ее.

— Андрей, руки убрал, блядь, — отрезает Данила.

— Что ты сразу? Просто поговорить.

— Я сказал, убрал.

В комнате тихо. Андрей убирает руку, раздраженно усмехается.

— Понял. Твое не трогаем.

Данила ничего не отвечает. Я смотрю на него, жду хотя бы этого ответа. Он берет кусок пиццы и садится в кресло.

«Твоё». Слово садится ниже живота. Мерзко. Тепло. Хочу, чтобы он сказал это вслух мне, не им. Хочу ударить его за то, что промолчал.

— Семенова, сюда.

— Фотографию.

— Сядь сначала.

Указывает на ковер рядом с креслом. Несколько секунд я даже не могу поверить, что правильно поняла.

Ковер у его ног. Если сяду — все увидят, как юбка задерётся на коленях. Если сяду — он будет смотреть сверху. В горле ком. Между бёдер всё равно тянет. От стыда и от него сразу.

— Нет.

— Тогда стой. Мне все равно.

Он берет со стола мою папку, которую я положила у края. Открывает, пролистывает. Внутри подготовленные задачи на сегодня, расписанные по шагам. Я вчера дописывала их после полуночи.

— Раз заниматься не хочешь…

Переворачивает папку. Листы рассыпаются по ковру.

Бросаюсь за листами, юбка натягивается на коленях. Тяну страницу из-под ботинка. Подошва прижимает крепче. Поднимаю глаза. Парень ухмыляется, потом отпускает.

На коленях, перед ними. Ткань натянута. Чувствую взгляды на бёдрах. Хочется закрыться руками. Поднимаю лист и знаю, что Данила смотрит туда же.

— Смотри, сама устроилась, — замечает Макс.

Смех короткий, довольный. Я собираю листы по номерам. На третьем черная полоса от подошвы. Когда поднимаюсь, Данила держит передо мной фотографию. Уже забрал с полки. Я даже не заметила.

— За старание.

Протягиваю руку. Он отдергивает свою.

— А спасибо?

— Спасибо. Отдай, — прошу, сжав руку в воздухе.

— Не так, — он кривит рот, и у меня холодеет затылок.

Он поворачивает кисть костяшками вверх. В другой руке зажат снимок. Я смотрю на его пальцы и понимаю, чего он ждет, раньше, чем произносит.

— Поцелуй. И скажи, что благодарна за работу.

Мне кажется, кто-то сейчас рассмеется иначе. Скажет ему, что хватит. В комнате шестеро парней, и хоть одному должно стать неловко.

Алекс перестает жевать. Отводит глаза. Но не говорит ничего.

— Данила, пожалуйста.

— Что, трудно поблагодарить?

Мама смеется на маленьком снимке. Ветер взъерошил ей волосы. Сегодня утром она положила мне яблоко, которое до сих пор лежит в сумке.

Нагибаюсь. Шею сводит, зубы стукают друг о друга. Касаюсь губами костяшек, и пальцы Данилы дергаются. Отпрядываю, едва удержавшись на ногах.

Кожа солёная, тёплая. Запах его рук. Губы горят в одной точке. В животе обрыв — стыд и что-то ещё, от чего хочется провалиться. Он дёрнулся. Значит, тоже почувствовал. Это не делает легче. Делает хуже: теперь я знаю, что его тело ответило на мой рот.

— Спасибо за работу.

Воздуха хватает на шепот. Нижнюю губу саднит: прокусила изнутри. Только бы не заставил повторить.

Он не заставляет. Вкладывает фотографию в мою ладонь и на секунду сжимает пальцы вместе с ней.

Тепло его ладони поверх снимка. Пульс в пальцах. Хочу вырвать руку. Хочу, чтобы подержал дольше. Выдёргиваю.

Выдергиваю руку. Никто не смеется. Не знаю, отчего это хуже. Стою посреди комнаты и чувствую, как холодеет лицо. Хочется оказаться за дверью, но ноги будто забыли, как ходить.

Губы помнят костяшки. Бельё влажное. В этой комнате, при них. Тошнит от себя.

— Все, расходимся, — говорит Данила.

— Мы только…

— Все нахер вышли.

Парни поднимаются. Макс хлопает его по плечу, что-то шепчет. Данила не отвечает. Андрей проходит мимо меня, даже не посмотрев.

Слышу, как закрывается входная дверь. Кладу фотографию в сумку, глубоко, в карман на молнии. Проверяю, не загнулся ли угол. Только потом достаю телефон.

— Кому пишешь? — спрашивает Данила.

— Твоей матери. Занятие началось с опозданием.

Он смотрит на экран. Я открываю переписку, набираю время. Пальцы трясутся, и скрыть это уже невозможно.

— Ты же получила фотографию, — бросает он, следя за моими пальцами на экране.

Я поднимаю голову. Он стоит совсем рядом, и теперь я вижу, что у него тоже изменилось лицо. Только жалеть его у меня не получается.

Смотрит на мои губы. Знает, где они только что были. Я тоже знаю. Воздух между нами густой.

— Ты правда думаешь, что теперь все нормально?

Он запускает пятерню в волосы, дергает у корней. Смотрит на мои губы и тут же отворачивается.

— Садись. Давай твои задачи.

В течение следующего часа я объясняю материал так, словно разговариваю с пустым креслом. Он отвечает, пишет, один раз ошибается. Я исправляю без комментария. Когда он пытается поймать мой взгляд, смотрю в тетрадь.

Смотрю в тетрадь, а чувствую рот. Костяшки. Его дёрнувшиеся пальцы. Свожу колени под столом. Он замечает. Не комментирует.

Ровно в семь закрываю папку.

У двери Данила достает деньги.

— Купи Ольге Викторовне фруктов. Или что ей нужно.

Купюры остаются между нами.

— Это за что?

— Ни за что. Просто возьми.

— Сегодня я уже слышала про благодарность.

Он резко опускает руку.

— Не все связано с тобой.

— Тогда переведи ей сам. Номер ты можешь спросить. И объясни, от кого.

Он убирает деньги. Я беру сумку, но он заступает дорогу.

— Андрею я бы не позволил тебя тронуть.

Смотрю на его руку. Губы снова жжет, желудок скручивается. Данила замечает, прячет пальцы в кулак.

Та самая рука. Костяшки, которые я целовала при них. Смотрю и вспоминаю тепло кожи. Смотрю и хочу ударить. Смотрю и хочу, чтобы он взял меня за затылок и поцеловал уже нормально — без зрителей, без снимка, без цены. От этой мысли тошнит сильнее, чем от ковра.

— А тебе кто позволил? — спрашиваю я.

Он молчит. Впервые не находит ответа сразу. Я обхожу его и открываю дверь.

Плечом задеваю его грудь. Снова сердце. Снова жар. Не останавливаюсь.

— Завтра в четыре, — говорит он мне в спину. — И без твоих спектаклей.

На улице набираю Лену. Не могу говорить, только дышу в трубку. Она не торопит. Спрашивает, где я, и остается на линии, пока не приезжает автобус.

— Он отдал? — наконец спрашивает.

— Да.

— Что случилось?

Я смотрю на людей у остановки. Мужчина поправляет ребенку шапку, девушка листает афишу. Говорить рядом с ними невозможно.

Губы ещё горят. Если скажу «поцеловала его руку» — Лена услышит всё остальное, чего я не произнесу.

— Завтра расскажу. Когда выйду из дома, — отвечаю, отвернувшись от людей.

— Можешь сегодня ко мне приехать.

— Мама ждет.

Лена выдыхает. Готовлюсь услышать, что сама виновата, раз продолжаю ходить в этот дом. Куратор предупреждала сохранять сообщения. А я даже телефон не включила, когда нужно было.

— Я утром тебя у остановки встречу, — говорит она. — Вместе пойдем.

Закрываю глаза. Я уже не умею нормально попросить остаться со мной. Только молчу в трубку и надеюсь, что Лена поймет.

— Хорошо, — отвечаю наконец. — Встреть, пожалуйста.

Она повторяет время автобуса, как обычную договорённость. До дома держу телефон на коленях, экран не гашу.

Дома мама разбирает яблоки. Одно испортилось, и она вырезает темный бок маленьким ножом.

— Соседка столько принесла, нам не съесть. Возьми завтра ребятам.

Я ставлю сумку на стул. Отворачиваюсь, чтобы снять пальто.

— Хорошо, мам.

Сажусь к ней на кровать. Мама рассказывает сериал, путает героев, сама над собой смеётся. Я тоже улыбаюсь. Она уже закончила, а я всё не выпускаю её руку; приходится сделать вид, что рассматриваю ногти.

Перед сном приходит сообщение Елены Петровны: «Реквизиты получила. Завтра утром переведу».

Показываю маме. Она читает дважды, выдыхает.

— Вот видишь. Понемногу справимся.

У себя вынимаю фотографию из сумки. Улыбка мамы расплывается. В висках бьет тот смех, губы тянет тереть до крови. Прячу снимок под белье.

Телефон загорается. Пишет Данила.

«Не забудь завтра задачи. Третью я решил».

Под сообщением фотография тетради. В углу стола стоит нетронутая чашка, рядом мои позавчерашние монеты за чай.

Я увеличиваю снимок. Долго смотрю на эти монеты.

Потом выключаю телефон, не отвечая.

Умываюсь. Холодная вода не снимает вкус его кожи с губ. Ложиться в узкую кровать и думать о пальцах — предательство. Думаю всё равно.

Свет выключаю. За стеной мама уже дышит ровно. Я лежу на спине, ладонь на животе, обещаю себе не опускать её ниже. Обещание держится минуты три.

Представляю не ковёр и не смех. Представляю, как было бы без них: он один, дверь закрыта, берёт меня за затылок и целует так, как просил у библиотеки. Глубоко. Зло. Рука под блузку, на грудь, большой палец по соску. Я в этой картинке не отталкиваю.

Ладонь сама уходит под резинку. Мокро уже. Стыдно до слёз и всё равно веду пальцем ниже, нахожу клитор — чувствительный, припухший после целого дня, когда тело не выключалось. Кружу медленно, кусаю край подушки.

Думаю, как он стоит надо мной у кресла и говорит «Вик». Как сажает к себе на колени, а не на ковёр. Как его пальцы — те самые, солёные — оказываются там, где сейчас мои. Два. Медленно. Он смотрит в лицо и не ухмыляется. Говорит моё имя. Я в этой лжи двигаюсь быстрее.

Тру быстрее, сильнее, точно по той точке, от которой сводит бёдра. Представляю его рот на шее, стояк через джинсы у меня между ног, как он прижимает меня к двери прихожей уже без гостей и шепчет «не смей уходить». Оргазм приходит резко, с тихим всхлипом в наволочку, с судорогой в животе, с его именем, которое не произношу вслух.

Потом долго лежу, не вынимая руки. Пусто и гадко, и всё равно легче. Вытираю пальцы о простыню. Отворачиваюсь к стене.

Губы всё ещё помнят его руку. Я жду, пока это пройдёт. Не проходит.