Глава 6

Я просыпаюсь от удара.

Спросонья кажется, упал стул. Уже собираюсь перевернуться на другой бок, когда мама зовёт — имя у неё получается по слогам, как у человека, которому не хватает воздуха. Вскакиваю и сразу путаюсь в одеяле, бьюсь коленом о край кровати.

Мама на полу. Вцепилась в покрывало и пытается подтянуться, будто одеяло её выдержит. Подбегаю и только тогда понимаю, что под ногами мокро: стакан с тумбочки, она, наверное, хотела попить. Почему не позвала сразу, зачем ждала, пока упадёт.

Холод поднимается от живота к горлу так резко, что руки на секунду перестают слушаться. В ушах сначала пусто, потом наоборот слишком громко — её дыхание, моё, своё же, чужое.

— Мам?

Она поднимает глаза, открывает рот и не может ответить. Только смотрит.

Диспетчеру сначала называю не тот номер квартиры. Потом исправляюсь, повторяю адрес целиком, спотыкаюсь на подъезде. Она спрашивает про маму, и мне приходится замолчать, чтобы расслышать свои же ответы. Да. Нет. Сейчас посмотрю. Пожалуйста, только приезжайте.

Мама сжимает моё запястье. Пальцы слабые и всё равно держат.

— Я здесь. Уже едут.

Повторяю это ещё раз. Других слов нет, хотя во рту их полно.

Открываю медикам. На площадку выходит соседка, спрашивает, что случилось, но я уже бегу за документами. В кухонном ящике не могу найти папку и вываливаю всё на стол. Вот же она. Сверху лежала, прямо перед глазами.

На носилках мама пытается прикрыть колени рубашкой. Поправляю за неё: пальцы у неё совсем не слушаются. Только тогда замечаю, как трясутся мои собственные руки, и прячу их за спину.

— Я с вами, — говорю врачу.

Надеваю пальто поверх домашней футболки.

Под пальто голая кожа. Холод подъезда. Не думаю ни про кого. Только про её лицо.

В приемном отделении маму увозят за двери. Меня оставляют с ее сумкой и вопросами, на которые я отвечаю автоматически. Дата рождения. Адрес. Телефон родственника.

Пишу свой.

Другой номер не вспоминается.

Лена звонит, когда я сижу возле автомата с кофе. Сначала не понимаю, почему она спрашивает, где я. Потом вспоминаю: пятница, остановка, мы договорились идти вместе.

— Маму увезли.

Лена больше ничего не спрашивает про университет.

— В какую больницу?

Называю. Через сорок минут она приходит с водой и пакетом из пекарни. Садится рядом, забирает у меня мамину сумку. Только замечаю, что все это время держала ее на весу.

Плечи ломит. Челюсть сведена. Если расслаблю зубы — завыю.

Врач выходит ближе к девяти.

Маму стабилизировали. Она под наблюдением, сейчас к ней нельзя. Он спрашивает, где мы планировали операцию, просматривает принесенное заключение.

— Откладывать дальше нежелательно. Нужно согласовать сроки с хирургами, пока состояние позволяет готовить ее к вмешательству.

— У нас было две недели.

— После сегодняшнего приступа рассчитывать на прежний срок нельзя.

Цепляюсь за его спокойствие.

— Она сейчас не умирает?

Врач смотрит на меня внимательнее.

— Сейчас мы ей помогаем. Состояние серьезное. Если изменится, вам сообщат.

Киваю, а шея не держит голову. Вцепляюсь в край сиденья. Скажите, что выживет. Ну скажите же, пожалуйста.

Звоню в клинику, где мы уже обсуждали операцию. Координатор просит прислать новое заключение. Хирург сможет оценить документы сегодня; если подтвердит возможность перевода, место найдут на ближайшие дни. В счете по нашему договору все те же двести тысяч.

Пока я записываю адрес почты, приходит перевод от Елены Петровны. Пятьдесят тысяч. Как обещала.

Проверяю перевод. Пересчитываю остаток. Первый аванс ушел на обследования и долги. От него осталось чуть больше денег на продукты. Для оплаты счета не хватает ста пятидесяти тысяч.

Лена берет листок с моими подсчетами.

— Я могу десять. Сейчас переведу.

— Подожди. Сначала поговорю с Еленой Петровной.

Рассказываю без вступления. Приступ, больница, операция раньше срока. Прошу оставшуюся оплату вперед или в долг. Обещаю отработать, вернуть, написать любую расписку.

Елена Петровна молчит, пока я не выдыхаюсь.

— Вика, половину всей суммы вы уже получили авансом. Остальное я смогу выплатить после пересдач. Давать еще деньги под обещание я не готова.

— Я не прошу подарить.

— Я понимаю. Но мы договаривались о работе.

Объявление о посадке заглушает её голос. Переспрашиваю. Они с мужем улетают на неделю, просит писать про маму. Если нужен другой врач, даст контакты. Благодарю, хотя сейчас даже фамилию не запомнила бы.

— Спасибо, — выдавливаю. Губы еще шевелятся, когда в трубке уже гудки. Прижимаю к ним кулак, чтобы не завыть.

Обзваниваю тех, кому ещё могу: мамину коллегу, тётю, мать бывшего ученика. Обещают кто сколько может и называют дни, как будто дни сами превращаются в деньги. Пишу суммы на обороте счёта, путаю цифры, зачёркиваю, пишу снова коряво.

Ни одна из этих сумм не успевает стать нужной.

Лена возвращается с телефоном. Её мама нашла другую клинику: документы посмотрят, возможно, выйдет дешевле. Срок пока не говорят.

— Давай отправим везде, — говорит Лена.

Пересылаю заключение и не могу на неё смотреть. Получается, я торгуюсь за мамину операцию. Ищу, где подешевле, как за холодильник. Лена видит, что я отворачиваюсь, и наклоняется ближе.

В горле стоит ком, который не проглотить и не сплюнуть. Ладони мокрые, оставляют пятна на краю счёта. Под рёбрами пусто так, что вдох приходится брать маленький, иначе больно. На этом пластиковом стуле хочется сложиться и стать меньше, чем я есть.

— Ты ищешь помощь. Это нормально.

Хочется огрызнуться, чтобы не жалела. Вместо этого спрашиваю, не нужно ли ей на пары.

— Уже предупредила, — отвечает Лена и не выпускает мою руку.

— Из-за меня пропускаешь.

Пытаюсь улыбнуться — губы деревянные, улыбка не выходит.

— Я сама решила. — Она сжимает пальцы крепче, до тепла.

Открывает пакет. Булочка помялась, сахар осыпался на дно и липнет к пальцам. Делим пополам. Я ем маленькими кусочками и запиваю водой, потому что иначе Лена будет сидеть и смотреть, проглотила ли я хоть что-то.

Пациентка ругает мужа за забытые очки. Отворачиваюсь. Вот бы мама тоже сейчас ругалась на меня из-за ерунды.

Мамина коллега предлагает пять тысяч. Благодарю, прошу пока не переводить. Лена чертит две колонки: обещано, получено. Иначе уже путаюсь в чужих долгах.

Лена уходит на час за моими вещами. Соседка откроет ей квартиру запасным ключом. Я остаюсь ждать врача и отвечаю на сообщение куратора: сегодня меня не будет, мама в больнице.

Прикрепляю справку, которую выдали в приемном отделении.

Почти сразу приходит сообщение от Макса: «Теперь прогулы официальные?»

Не сразу разбираю, что написал Макс. Тру глаза, становится больнее. Откуда они узнали? Сейчас мне нечем на это отвечать.

Сохраняю сообщение, убираю телефон.

К маме пускают ненадолго. Она лежит с закрытыми глазами, но открывает их, когда я касаюсь руки.

— На занятия не пошла?

— Мам, перестань.

Она пытается улыбнуться. Я поправляю одеяло, хотя оно лежит ровно.

— Деньги пришли. Часть уже есть.

Не говорю, сколько. Она смотрит на меня дольше, чем мне хочется.

— Викуль, только не делай глупостей.

— Каких?

— Ты меня поняла.

Обещаю прийти вечером и целую её в лоб. До коридора дотягиваю нормально, а там принимаюсь застёгивать куртку и застреваю. Молния выскакивает, ноготь царапает палец. Блядь, ну не сейчас. Тяну ещё раз, сквозь слёзы.

В начале пятого звонит Данила.

Имя на экране бьёт отдельно от всего, что сейчас в этой больнице. Вчера были его костяшки и его рот. Сегодня мама на капельнице. Эти две вещи не должны стоять рядом в одной голове, а стоят.

— Ты где?

— В больнице.

Пауза.

— Что случилось?

Рассказываю коротко. Слышно, как он закрывает дверь. Смех на заднем плане исчезает.

— Мать же перевела тебе деньги.

— Пятьдесят. Нужно еще сто пятьдесят.

— А остальные? — он хмурится, и мне хочется швырнуть ему счёт.

— Потрачены. Не на сумку, Данила. На обследования, лекарства. Я могу показать.

Он молчит. Я прижимаю телефон сильнее.

Голос низкий, близко к уху, будто он стоит за плечом, а не в трубке. Даже здесь тело отмечает тембр раньше, чем я успеваю разозлиться. От этой отметки тошнит.

— Дай в долг. У меня останется оплата за занятия. Отдам ее тебе, остальное заработаю.

— Когда? — перебивает он с раздражением.

— Не знаю. Но отдам. — Я прижимаю ладонь к холодному подоконнику.

— Все так говорят, — хмыкает Данила; у меня стискивается горло.

Я закрываю глаза. На подоконнике возле меня стоит забытый стакан. По внутренней стенке ползет кофейная капля.

— Тогда скажи нет. Только не начинай сейчас.

— Приезжай. Поговорим.

— Ты можешь дать? — спрашиваю, боясь, что уже отключился.

— Могу, — отвечает он после паузы, почти небрежно.

Он отключается прежде, чем я успеваю спросить об условиях.

Нахожу Лену, переодеваюсь в туалете. Она привезла джинсы, свитер и зарядку. Объясняю, куда еду. Лена смотрит на меня так, что хочется спрятать телефон.

В зеркале туалета опухшие глаза, искусанные губы. Вчера эти губы касались его руки. Сегодня еду просить деньги. Лицо горит.

— После вчерашнего? — Лена отступает от меня на шаг.

— Он может дать деньги. — Я не могу на неё смотреть.

— За что? — Лена понижает голос, и я только качаю головой.

Она берет меня за локоть.

— Узнай сначала. Ничего не обещай, пока не услышишь все.

Киваю. Слишком старательно. Лена хмурится.

У Зверевых тихо. В прихожей стоит чемодан, который, видимо, решили не брать. Данила открывает сам. Смотрит на мое лицо, на пакет с домашней одеждой.

— Ты спала вообще? — он хмурится, придерживая дверь.

Смотрит слишком внимательно — не на пакет, на рот и на шею. Такой же взгляд был вчера у библиотеки. Хочется поднять воротник и закрыться. Проходя, задеваю его плечом: после больничного холода чужое тепло бьёт слишком сильно, и я делаю вид, что этого не заметила.

В гостиной На каминной полке нет свечи. Зато кресло стоит на том же месте. Я выбираю стул подальше.

Кладу перед ним счет и заключение.

Он читает долго. Я слежу за пальцем, которым он ведет по строчкам. Вчера целовала эти костяшки. Сегодня опять прошу.

Губы сами вспоминают соль его кожи, хотя я смотрю только на бумагу. Свожу колени под стулом и злюсь на себя: в этой комнате тело включает память раньше, чем голова успевает сказать «не сейчас».

— Сколько точно не хватает?

— Сто пятьдесят. Лена предложила десять, еще можно собрать…

— Я спросил точную сумму. — Данила обрывает меня взмахом руки.

— Сто пятьдесят.

Он возвращает документы, но счет оставляет.

— Дам. На условии.

Жду.

— Переезжаешь сюда на неделю.

Смотрю на него, не сразу понимая.

— Зачем? — у меня пересыхает во рту.

Во рту сухо. В животе тепло и страх вместе. «Здесь» значит его дом, его коридор, его дверь рядом. Значит ночь, в которую он может постучать. Значит я буду слышать, как он дышит за стеной.

— Будешь рядом. Занятия, поручения. Всё, что скажу. — Он откидывается в кресле, не сводя с меня глаз.

Взгляд тяжёлый, низкий. Скользит по свитеру. Я знаю этот взгляд. Знаю, чем он кончается у меня в голове. Сжимаю край стула.

— Занятия и так каждый день.

— Значит, тебе несложно.

Он говорит так, будто предлагает сократить дорогу. Даже пожимает плечом.

— Мать с отцом уехали. Комнат хватает.

Пустой дом. Мы двое. Слова садятся ниже груди.

— Я должна ездить к маме, — говорю, придавив ладонью рот.

— Будешь ездить. Возвращаться будешь сюда.

— А университет?

— На неделю можешь забыть, — он пожимает плечом.

— Нет, — отрезаю, подавшись вперёд.

Слово выходит раньше страха. Данила смотрит на меня внимательнее.

— Мне осталось только стипендию потерять. Я буду ходить на пары, когда смогу. И к маме. Это не обсуждается.

— Ты еще условия ставишь, блядь?

— Говорю, что не смогу выполнить.

Он откидывается на спинку кресла. Жду, что потребует теперь.

— Ладно. Пары, больница. Все остальное время мое.

— Что значит твое?

Голос садится. «Моё» вчера уже звучало в этой гостиной — тогда про Андрея. Сейчас он говорит это мне. Пульс поднимается в горло и ниже, против воли.

— Готовишь, приносишь, делаешь, что прошу. Не споришь при людях. Ночью остаёшься здесь. Семь дней.

Ночью. От этого слова сразу жарко. Представляю его дверь и свою, и что будет, если постучит. На стуле слабеют колени, и я это чувствую раньше, чем успеваю разозлиться.

— Я не вещь, Данила, — выталкиваю сквозь стиснутые зубы.

— А я не благотворительный фонд.

Я собираю документы. Складываю медленно, угол к углу. Нужно встать. Пока могу.

— Просто в долг нельзя? — спрашиваю, чувствуя, как губы прилипают к зубам.

— Можно. Вернёшь через неделю, — он не отводит глаз.

— Ты знаешь, что нечем. — Я опускаю бумаги на колени, чтобы не видел дрожь.

— Тогда отработаешь. Неделю здесь, и долг закрою. — Он наклоняется ко мне, уже уверенный в ответе.

Наклоняется. Пахнет им. Слишком близко после вчерашнего рта на его руке. Смотрю на губы и отвожу глаза.

Он следит за моими руками. Прячу ободранный палец под лист: хоть это ему не показывать.

— Я буду жить отдельно. Ты не заходишь без стука. Мой телефон остается у меня.

— Заебись. Список составила?

— И никаких твоих друзей в моей комнате.

У него дергается щека.

— Мне не нужны они в твоей комнате.

Колени мерзнут даже в джинсах. Поджимаю ступни под стул.

Смотрю на телефон координатора внизу счёта. Можно уйти, искать дальше. Ещё день звонков. Мама будет ждать.

— Сначала деньги, — говорю я.

Он кивает, словно только этого и ждал.

Данила берёт два листа, записывает сумму на каждом. Я прошу указать, что семь дней работы погашают долг полностью. Он морщится, но дописывает. Подписываем.

Фотографирую оба экземпляра. На своем отдельно записываю часы посещений больницы и занятий. Он ставит рядом подпись, потом бросает ручку на стол.

— Все? Или нотариуса позвать?

Не отвечаю.

— А если маме станет хуже ночью? — спрашиваю, когда он берет телефон для перевода.

— Поедешь.

— Без твоего разрешения.

Он поднимает голову.

— Ты думаешь, я тебя к батарее пристегну?

Я смотрю на каминную полку. Он прослеживает взгляд и понимает. Вчера хватило фотографии и горящей свечи. Никакой батареи не понадобилось.

Губы снова жжёт память. Он видит, куда я смотрю.

— Я должен знать, где ты, — говорит он уже суше.

— Напишу, когда уеду. Не буду ждать ответа.

Он постукивает телефоном по колену. Наконец кивает.

Дописываю на обоих листах: уехать в больницу могу всегда. Данила ждёт, уставившись в окно. Буквы налезают друг на друга. Перехватываю ручку, выравниваю строчку. Он вздыхает. Да потерпи ты, сука. Семь дней ведь получил.

— У тебя совсем нет других дел? — вырывается у меня.

— Есть. Пересдачи.

— Для них тебе не нужно, чтобы я здесь спала.

Спала. Слово зависает. Я слышу его сама и краснею. Он тоже слышит. Смотрит на рот.

Он забирает ручку, задевает мой ноготь. Дергаюсь, будто обожглась. Данила замирает, потом со стуком кладет ручку на стол.

Касание короткое. Искры по пальцу. Оба делаем вид, что это ручка.

— Мне нужно, чтобы ты была здесь. Я уже сказал.

Снова спросить зачем? Не решаюсь. Убираю свой лист в папку, отдельно от маминых документов.

Перевод приходит через несколько минут. Сто пятьдесят тысяч. Я смотрю на уведомление, пока Данила не спрашивает, проверила ли.

Сразу связываюсь с координатором. Хирург изучил документы; перевод согласуют с лечащим врачом. Оплачиваю выставленный счет, отправляю подтверждение. Мне сообщают, когда утром привезти оригиналы документов.

После подтверждения оплаты меня отпускает. И тут же ломит плечи, зубы стучат о край стакана. Черт, только бы не разреветься перед ним.

Данила пододвигает стакан воды. Я беру его, выпиваю половину. Благодарность уже поднимается к горлу, привычная, мучительная. Прижимаю край стакана к губам и молчу.

Пальцы на стекле рядом с местом, где только что были его. Не смотрю на него, пока пью.

— Поехали за вещами, — говорит он.

В машине пишу Лене. Адрес она знает, но я отправляю еще раз. Объясняю про неделю, деньги, отдельную комнату. Она звонит сразу.

— Вика, выйди из машины. Давай поговорим.

— Счёт уже оплачен, — говорю, прижав телефон к щеке.

— Это не значит, что ты обязана…

— Я знаю. Лен, пожалуйста. Я вечером позвоню.

Данила смотрит на дорогу. Впервые за весь разговор не вмешивается.

Его руки на руле — вены, костяшки, всё то, что вчера было у моего рта. Отворачиваюсь к окну, пока не вспомнила вкус целиком.

В квартире пахнет утренним кофе. На кухне лежит полотенце, которым соседка вытерла воду. Мамины тапочки стоят возле кровати, аккуратно, носками вперед.

Данила останавливается в прихожей.

— Обувь сними, — говорю я.

Он смотрит на меня, потом разувается.

Пока он разувается, держусь за вешалку. Раньше Данила всё здесь знал: ключи находил, кружку брал. Кухонное окно закрывал лучше меня, оно заедало. Чуть не прошу проверить, а потом вспоминаю, зачем мы здесь.

Теперь идёт следом как чужой — и одновременно как человек, который здесь уже всё знает. Слишком большой для этой прихожей. Слишком близко к маминым тапочкам.

Собираю белье, свитер, учебники. Из ящика достаю фотографию с мамой, заворачиваю в чистую футболку. Данила видит, но ничего не говорит.

У книжной полки Данила трогает старый задачник. Внутри его пометки: два года назад объяснял мне решение.

— Это еще осталось?

— Книги я не выбрасываю.

Он вытаскивает сборник наполовину, потом задвигает обратно. Я жду насмешки про бедность, про старые вещи. Уже готова ответить, но он молчит.

Мамин планшет звенит в соседней комнате. Будильник на лекарства, я не отключила. Данила вздрагивает и убирает руку от книжной полки. Открывает рот, но молчит. Я и сама не знаю, что сказать.

Отключаю сигнал «После еды», заодно снимаю вечерний. Кто теперь напомнит ей про таблетки? Медсестра, конечно. Проверяю, точно ли выключила звук, и возвращаю планшет на место.

Возвращаюсь. Данила уже держит мою сумку.

В дверях появляется соседка. Я объясняю, что временно поживу ближе к работе. Прошу поливать цветы и забирать почту.

— А этот молодой человек…

— Со мной занимается, — отвечаю раньше него.

У Данилы дергается угол рта. Бесит. До зуда в ладонях бесит эта улыбка. Дергаю молнию сумки, закусываю ткань.

Перед уходом проверяю плиту. Потом еще раз. Данила ждет у двери с моим пакетом в руке.

По дороге заезжаем в больницу. Он остается в машине. Я передаю документы, уточняю утреннее время. Маме говорю, что деньги нашлись и врачи согласуют перевод.

— В долг? — мама перестаёт улыбаться.

— Частично. Отработаю, — отвечаю, не поднимая глаз.

Она гладит мои пальцы. Я смотрю на одеяло, пока не приходит медсестра.

У Зверевых Данила поднимается со мной на второй этаж. Открывает комнату рядом со своей. Светлая кровать, большой шкаф, пустой стол. На подушке аккуратно лежит сложенное полотенце.

Стена между нами тонкая, я это знаю сразу. Услышу, если он повернётся во сне. Он услышит меня.

Ставлю сумку у стены. Проверяю дверь. Замок есть, ключ торчит изнутри.

— Прямо тюрьму ожидала? — спрашивает он.

Вынимаю ключ, кладу в карман.

— Завтра завтрак в семь, — продолжает Данила. — Кофе знаешь какой. С расписанием разберемся после больницы.

— Хорошо.

Перекладываю завёрнутую в футболку фотографию из сумки в ящик. Достаю обратно: не запирается. Прячу снимок во внутреннем кармане.

— Долго еще? — спрашивает Данила.

— Минуту.

Передвигаю тумбочку: зарядка короткая, экран должен быть виден с кровати. Данила смотрит, как я двигаю мебель.

Достаю домашнюю одежду. Наш стиральный порошок. Трогаю нитку на разошедшемся рукаве и закрываю шкаф, чтобы не расплакаться сейчас.

Он стоит в дверном проёме и смотрит. Не на сумку. На меня. На кровать за моей спиной. Я чувствую этот взгляд лопатками. Грудь тяжелеет. Хочется сказать «уйди». Хочется, чтобы остался и не смотрел так.

— И сейчас принеси чашку ко мне.

Спускаюсь на кухню. Нахожу кофе, сахар, его любимую чашку. Здесь все знакомо, только теперь наверху стоит моя сумка. После занятия я больше не сяду в автобус домой.

Его дверь приоткрыта. Стучу, жду ответа. Данила сидит у стола, смотрит в телефон.

— Поставь рядом.

Ставлю чашку. На экране всплывает сообщение Макса: «Она реально теперь у тебя живет?»

В ушах нарастает гул. Провожу языком по разбитой губе и чувствую соль. Он уже успел написать.

В лице жар, в животе обрыв. Слово «живёт» в чужом чате не звучит как работа — звучит так, будто я легла в его постель. У стола слабеют колени. Хочется вылить кофе ему на клавиатуру и одновременно спросить, так он это и думает.

— Ты уже рассказал?

Данила переворачивает телефон.

— Они видели, как мы забирали вещи. Что мне отвечать?

— Правду. Что я работаю.

Он усмехается, но ничего не говорит.

Смотрит на чашку, потом на мой рот. Между нами метр и целая неделя впереди. Я выхожу, пока не сказала лишнего.

У себя запираю дверь, проверяю ручку. Теперь можно телефон достать, без него над душой.

В студенческом чате новая запись. Фотография моей сумки на заднем сиденье машины. Под ней: «Повышение. Теперь с проживанием».

Так и стою. Документы мамы сверху положила, искать не придётся. Деньги в клинике.

Данила смеётся за стеной. Надеюсь, не над этим.

Смех низкий, его слышно сквозь штукатурку. Ложусь на кровать не раздеваясь и кладу ладонь на живот, будто так можно удержать всё, что поднимается изнутри. В дверном проёме он смотрел иначе, чем в гостиной, и тело это помнит без спроса.

Отправляю Лене одно сообщение: «Я здесь».

За стеной смех не сразу затихает. Я тоже.