Глава 7

За стеной щёлкает замок.

Вика принесла кофе и заперлась. Даже воды не слышно за дверью. Может, уснула? Допиваю свой остывший, прислушиваясь, и несу чашку в мойку. Не пойду к ней, захочет — выйдет сама.

Макс прислал снимки, нас с Викой видно возле машины. Значит, они с Алексом поэтому подъехали к её дому? Я-то думал, увидели знакомую тачку, решили поздороваться. Растягиваю фотографию пальцами: вот её сумка, рука. Лица почти нет, благо хоть так.

Я знал. Заметил их через дорогу. Не остановил.

Листаю снимки. Подпись про проживание жжёт глаза. Раскатали губу, суки. Я ногтем скребу чехол, представляя, как выбиваю телефон из чужой руки.

Макс спрашивает: «Как первый вечер?»

Оставляю сообщение без ответа. Минуту спустя опять лезу в телефон: у Вики недавний вход. Лене? Или куратор у нас тоже не спит?

Пойти постучать? Уже представляю её лицо, когда откроет. Даже если пошлёт, хотя бы поговорим. Остаюсь лежать, проверяю перевод. Прошёл, всё нормально. Сам ищу повод снова открыть телефон.

Прошёл. Сто пятьдесят тысяч.

Теперь она здесь.

За стеной. В моём доме. Могу постучать и увидеть, в чём спит. Член поднимается от этой мысли сразу, зло, без спроса. Не иду. Лежу и слушаю тишину, как идиот.

Завтра она встанет по будильнику, соберёт документы и поедет в больницу. Сумка готова. Пытаюсь вспомнить, куда поставила её, когда вошла. Даже распаковываться толком не стала.

Встаю, выхожу за водой. На полу возле ее двери тонкая полоска света. Останавливаюсь рядом. С той стороны слышно шуршание бумаги, затем тихий голос:

— Да, я будильник поставила. Конечно, приеду.

Мать. Она говорит с матерью.

Я делаю шаг назад, чтобы не скрипнула половица. Мой дом. Могу стоять где хочу. Но почему-то не хочу, чтобы Вика открыла дверь и увидела меня здесь.

Возвращаюсь без воды. В детстве она звонила ночью, молчала, а я нёс всякую чушь, лишь бы не бросила трубку. Теперь рядом с ней кто-то другой.

В половине седьмого слышу шаги в коридоре. Поднимаюсь, натягиваю футболку. Возле ее комнаты пахнет шампунем. Дверь закрыта.

Мокрые волосы за этой дверью. Пар. Шея. Стояк утром от чужого шампуня — отдельный вид позора. Стучу всё равно.

Ровно в семь стучу.

— Твой хозяин проголодался.

За дверью тишина. Потом поворачивается ключ. Вика стоит в джинсах и сером свитере, с собранными волосами. Уже одета для выхода. В руках телефон.

Без макияжа. Тени под глазами. Свитер широкий, и всё равно видно грудь. Смотрю туда на полсекунды дольше, чем нужно, и злюсь, что она это, скорее всего, заметила.

— Я слышала будильник, — говорит она.

— Тогда где завтрак?

— Сейчас будет. В восемь уезжаю в больницу.

Говорит спокойно. Как секретарь, который зачитывает расписание. Меня раздражает эта готовность: я ждал сонную, растерянную, а она уже успела собраться без моего участия.

Хотел увидеть её сонной. В футболке. Без джинсов. Не получил.

Спускаюсь следом. На кухне достает яйца.

— Яичницу? — спрашивает она, не глядя на меня.

— Блины, — отвечаю, нарочно потянувшись к её телефону.

Она смотрит на часы.

— Быстро не получится.

— У тебя почти час.

Вика ставит яйца обратно, открывает телефон, ищет рецепт. На экране на секунду появляется переписка с Леной. Последнее сообщение: «Напиши, когда выедешь».

Я отодвигаю ее телефон от края стола.

Она сразу забирает его.

— Уронить могла, — говорю.

— Я вижу, где он лежит.

Муку она отмеряет чашкой, сверяясь с рецептом в телефоне. У её матери всё получалось без рецепта. Мы с Викой таскали горячие блины, обжигались, нас ругали. Отворачиваюсь к окну.

— Мама тебя не научила?

Венчик останавливается.

— Другому. Не мешать занятым людям, например. — Вика отворачивается к миске; я вижу, как покраснела шея.

Усмехаюсь, собираюсь съязвить про благодарность. Но Вика поворачивается: бледная, с тенями под глазами. Ей бы просто приготовить завтрак и успеть.

Первый блин рвется. Вика складывает его на отдельную тарелку.

— Этот мне? — спрашиваю.

— Этот никому.

Встаю, подхожу к плите. Она сразу сдвигается, оставляя между нами миску. Я беру лопатку, поддеваю край следующего блина.

— Рано переворачиваешь.

— Я разобралась.

Она задевает мои пальцы и отдергивает руку. По предплечью ползут мурашки. Ебаный блин, лопатка, кухня. Я уже не помню, зачем встал.

Кожа к коже на секунду. Член дёргается от лопатки, блядь. Вика отворачивается к шкафу.

— Покажи, если умеешь, — говорит. — Только не держи меня.

Переворачиваю блин. Получается. Кладу ей на тарелку, возвращаю лопатку.

— Видишь? Слушаться полезно.

— Блины печь полезно. Остальное ты добавил сам.

Сажусь. Она не смотрит в мою сторону. Через десять минут передо мной тарелка, сметана, кофе. Свою чашку Вика ставит у другого края стола.

— Сюда сядь, — говорю, отодвигая соседний стул.

— Мне удобно здесь, — она держит чашку обеими руками.

— А мне нет. Подай кусочек. — Я отталкиваю вилку и жду, когда поднимет глаза.

Она замирает с чайником в руке.

— Вилка рядом, — выговаривает Вика, не меняя позы.

— Возьми и покорми меня. — Я улыбаюсь, хотя от её взгляда уже сводит челюсть.

Хочу её пальцы у своего рта. Хочу, чтобы наклонилась, и свитер отошёл от груди. Говорю про вилку, думаю не про вилку.

Вика медленно ставит чайник. Подходит, берет нож и вилку. Я откидываюсь на спинку стула. Жду, пока возразит, начнет спорить. Она молча режет блин на четыре части.

Пододвигает тарелку ко мне.

— Нарезала. Дальше сам.

Я перехватываю вилку, когда она кладет ее на стол. Оба держимся за холодную ручку. Она смотрит мне прямо в глаза.

Близко. Пахнет блинами и её шампунем. Если дёрнуть руку на себя — она нагнётся. Если нагнётся — увижу вырез свитера. Стояк упирается в ширинку под столом. Не отпускаю вилку сразу.

Можно заставить. Напомнить про деньги, про неделю, про вчерашнюю подпись. Я уже открываю рот, но телефон Вики начинает звонить.

Она выпускает вилку и отходит к окну.

— Да, слушаю. Документы со мной.

Я слышу только ее ответы. Перевод в клинику согласован, ее ждут утром. Она благодарит, уточняет вход. Когда возвращается, я киваю на стул.

— Поешь.

— Не успеваю.

— До восьми двадцать минут.

Она смотрит на часы. Садится, берет один блин. Ест быстро, маленькими кусочками. Перестаю дергать ногой. Жрет. Ну слава богу. И тут же бесит: какого хера мое утро зависит от ее блина?

Смотрю, как двигается горло, когда глотает. Вчера целовала мои костяшки. Сегодня режет мне блины и смотрит в тарелку. Хочу эту тарелку смахнуть и поставить её на стол вместо еды.

— Рубашку мне выбери, — говорю, когда она встает.

— Зачем?

— На встречу с ребятами.

Вика закрывает глаза на секунду.

— Данила, у меня время.

— Это две минуты.

Иду наверх, не проверяя, идет ли следом. Слышу шаги, и от этого становится легче. Послушалась. Хоть в чем-то.

В комнате открываю шкаф. Достаю две рубашки, бросаю на кровать.

— Черную, — говорит она с порога.

— Почему?

— Сам спросил.

— Помоги надеть.

Она смотрит на мои руки.

— Ты умеешь.

Беру черную рубашку, отворачиваюсь, переодеваюсь. Вика остается у двери, глядя в коридор. Застегиваю две пуговицы, остальные оставляю.

Знаю, что она видит спину. Хочу, чтобы смотрела. Плечи, живот. Пусть смотрит и злится, что смотрит.

— Здесь заело, — говорю.

Она не двигается.

— Пожалуйста, дикий цветочек.

Слова вылетают раньше, чем успеваю решить, говорить ли их. Вика поворачивается сразу. Резко. На шее у меня пульсирует жилка: поймала, блядь. Я ведь знал, что она обернётся.

— Не называй меня так, — шепчет, глядя на расстёгнутую рубашку.

Смотрит не в глаза. На грудь. На пуговицы. Член тяжелеет от шёпота.

— Раньше нравилось, — бросаю и сразу вижу, как у неё дрогнул рот.

Подходит. Холодные пальцы скользят под край рубашки, расправляя ткань. Втягиваю живот, задерживаю вдох. Ее ресницы почти касаются моей груди.

Пальцы ледяные. Кожа под ними горит. Если сдвинет ладонь на сантиметр в сторону — накроет сосок. Не сдвигает. Я стою и не дышу, чтобы не толкнуться ей навстречу бёдрами.

Подними глаза, Вик. Она застегивает пуговицу, отступает.

— Больше не заедает.

Хочется поймать ее за запястье, вернуть. Прижать к шкафу и доказать, что заедает не рубашка. Сказать что-нибудь такое, чтобы снова посмотрела, как секунду назад. Но она уже идет к лестнице.

— К шести сюда, — бросаю вслед.

Вика останавливается.

— Когда закончу в больнице. Напишу.

— Я сказал к шести.

— А вчера подписал другое.

Она уходит. Входная дверь закрывается, и дом сразу становится слишком тихим.

Тру пуговицу большим пальцем. Под ней до сих пор покалывает кожа. Сам бы застегнул за секунду, идиот.

В штанах тесно. Сижу на краю кровати и не расстёгиваю. Не заслужил. Пуговица ещё тёплая от её пальцев.

В университете по субботам открыты спортивный корпус и библиотека. Мы договаривались встретиться после тренировки. Макс ждет у раздевалки, Алекс сидит на подоконнике, крутит ключи.

— Ну что, семейный завтрак? — спрашивает Макс.

— Отъебись.

— Чего сразу? Мы рады за тебя.

Алекс показывает телефон. В канале уже обсуждают, сколько Семеновой доплачивают за ночные смены. Под записью смеется парень с нашего потока, который вчера просил у нее конспект.

Я узнаю фамилию. Почему-то именно она раздражает сильнее остальных.

Ночные смены. В голове сразу её свитер, холодные пальцы под рубашкой. Хочу выбить телефон Алексу за то, что они это произносят вслух.

— Адрес больше не выкладывайте, — говорю.

— Да поняли. Ещё в четверг объяснил, — Алекс раздражённо убирает телефон.

— И к дому не подъезжайте.

Макс смотрит на меня внимательнее.

— А к твоему можно?

— Сегодня нет.

— Так мы тебе мешаем?

Он улыбается, но в голосе появляется неприятная нота. До сих пор я сам давал ему повод, сам подкидывал фотографии. Теперь хочу забрать часть развлечения, и он это замечает.

— У меня подготовка, — отвечаю.

Алекс смеется. Макс тоже, через секунду. Я не смеюсь.

После тренировки сталкиваемся с куратором у лестницы. Она останавливает меня по фамилии. Макс успевает отойти, но остается в пределах слышимости.

— По поводу публикаций еще поговорим в понедельник, — говорит куратор. — Виктория сейчас занята состоянием матери. Это не значит, что ее заявление исчезло.

— Можете не напоминать, — цежу, замечая, как Макс замедлил шаг.

— Тогда дождусь вас в понедельник, — отвечает куратор, не понижая голоса.

Она уходит. Ремень сумки режет ладонь. Разжимаю пальцы по одному.

Макс подходит ближе.

— Опять защитники. Может, ей уже медаль выдать?

— Завали ебало.

Он поднимает брови. Я вижу, как усмешка медленно сползает.

— Ты определись, Зверев. Сам начал, теперь все виноваты?

Ответить нечего. Поэтому я прохожу мимо и толкаю дверь сильнее, чем нужно.

У выхода из библиотеки замечаю Лену. Она прижимает к боку пачку распечаток, другой рукой пытается застегнуть сумку. Одна страница падает. Наклоняюсь, поднимаю. Вверху фамилия Семеновой.

— Отдай, — говорит Лена.

— Все за нее делаешь?

— Распечатала задания. Ей сейчас некогда.

Я рассматриваю лист. Те же задачи, которые Вика собиралась разбирать со мной. На полях карандашом отмечено, с чего начать.

— Она попросила?

— А тебе для помощи обязательно нужно сначала попросить?

Отдаю лист. Лена прячет его в середину пачки, словно я успел что-то испортить.

— Как она? — спрашиваю.

Лена перестает застегивать сумку.

— Ты серьезно сейчас?

— Я про мать.

— У Вики спроси.

Хочу ответить, что спросил бы, если бы она не разговаривала со мной как с посторонним. Но Лена смотрит слишком прямо. При ней это прозвучит жалобой, и я промолчу лучше, чем доставлю ей такое удовольствие.

— Перестань ее снимать, — говорит она. — Вы уже не шутите. Она на обычной паре ответить не может.

— Раньше могла.

— Вот именно.

Лена уходит, придерживая дверь плечом. Из пачки снова торчит край листа. Я смотрю, пока она не скрывается за стеклянным переходом. Я выбирал, что выложить. Лена собирала ей задания. Заебись, Зверев.

Открываю три старых скриншота от отца. Викино имя, обещанная плата за семейный скандал. Помню строки, но снова увеличиваю их пальцами.

Тогда она тоже говорила, что хотела помочь.

Перечитываю, пока не трещит башка. Еще вчера от этих строк хотелось разнести стену. Сейчас вспоминаются ее холодные пальцы, и злость вязнет где-то в горле.

Пальцы под рубашкой. Ресницы у груди. Злость должна убивать стояк. Не убивает.

Отец присылает вопрос о крупном переводе. Он до сих пор видит движение денег на счете, который открыл мне несколько лет назад.

«Личные расходы», — отвечаю.

«Не делай глупостей».

Убираю телефон в бардачок. Его короткое указание раздражает сильнее, чем должно.

Звонит мать. Спрашивает, как занятия, не приехали ли опять друзья. Я говорю, что дома тихо. Это правда. Про то, кто теперь занимает соседнюю комнату, молчу.

— Вика написала, что операция оплачена, — говорит она. — Ты с ней разговаривал?

— Да.

— Не дергай ее завтра. Пусть побудет с матерью.

Я смотрю на закрытый бардачок.

— Разберемся.

— Данила, я серьезно.

Говорит тем голосом, которым обычно напоминает про пересдачи. Я знаю, что она может позвонить Вике сама, узнать про расписку, потребовать, чтобы я вернул все назад. И все равно отвечаю:

— Я понял.

Не завожу машину. Рассказала ли она матери про условия? Представляю Ольгу Викторовну, плечи сами подаются вперёд. Ей я бы это не повторил.

Это ничего не меняет, говорю себе. Вика сама согласилась.

Повторяю про себя еще раз. Со второго раза убедительнее не становится.

Домой возвращаюсь раньше шести. Вики нет. На кухне убрано, блины накрыты тарелкой. Я поднимаю ее, съедаю один холодным. Потом второй.

На столе в гостиной лежит мой экземпляр расписки. Я оставил его рядом с пультом. Теперь угол листа попал под стакан, бумага вздулась от воды.

Поднимаю стакан, провожу ладонью по влажному пятну. Вика свой экземпляр убрала в папку, сфотографировала, наверняка отправила Лене. Она считает дни. А я вчера даже лист не убрал.

Складываю его и убираю в ящик. Потом достаю обратно. Читаю строку про полное погашение долга.

Через неделю заберёт свитер, зарядку, записи. Скажет, что выполнила условия. А я останусь с кофе, который могу приготовить без неё.

В груди тянет так, что прижимаю кулак к ребрам. Сука. Позвать бы ее. Только в доме пусто.

Почти отправил вопрос, где она. В больнице, придурок, ты же знаешь. А Максу заняться нечем: сфоткал пустой стул возле моего в раздевалке, подписал «Прислуги не хватает?». Сжимаю зубы, перечитываю эту херню.

Не отвечаю. Обнаруживаю, что всё ещё держу лист, и кладу его перед собой. Пятно не разгладишь. Провожу по бумаге ладонью, пока она не распрямляется.

Сообщение приходит в половине седьмого: «Еду. Перевод закончили поздно».

Я набираю «Мы договаривались» и стираю. Договаривались как раз о том, что она может ездить к матери. Я сам расписался рядом.

Она входит около семи, с пустым пакетом в руках.

— Как мама?

— Операция завтра утром.

Вика снимает пальто. На рукаве белый след от больничной стены или мела. Хочется стряхнуть его, но она проходит мимо.

Устала. Хочется прижать к стене и целовать до тех пор, пока не перестанет быть такой ровной. Хочется и одновременно стыдно хотеть этого сейчас.

— Все будет хорошо, — говорю.

— Ты не знаешь.

— Я могу узнать, кто оперирует.

— Я уже знаю. И с врачом разговаривала.

Она говорит без злости. Просто сообщает, что помощь не нужна. Мне это нравится еще меньше, чем ее возражения.

— Тогда займись делом. В ванной полотенца поменяй.

Вика останавливается возле лестницы.

— Сейчас? — она замирает, ухватившись за перила.

— Пока руки свободны, — бросаю, не выдержав её усталого взгляда.

Она поднимается молча. Я слышу, как открывается шкаф с бельем, и иду следом.

У двери ванной протягивает чистое полотенце.

— Старые куда? — Вика смотрит мимо меня, на шкаф.

— В корзину. И спину мне помоешь, — добавляю, загородив дверь плечом.

Спину. Говорю это и сразу вижу её мокрой. Руки на кафеле. Волосы тяжёлые. Стояк поднимается от одной фразы, гадко и вовремя.

Вика не сразу реагирует. Потом смотрит на меня так, будто проверяет, не ослышалась ли.

— Нет. Мы говорили об уборке и занятиях. — Вика выпрямляется, словно приготовилась к удару.

— Договор внимательно читала? — спрашиваю, чувствуя, как наливается злостью лицо.

Она складывает полотенце на полку. Очень аккуратно. Я вижу, как у нее побелели пальцы.

— Мне перечитать вслух?

— Можешь вернуть деньги.

Слова привычные. Я произношу их и жду той же реакции, что вчера. Но Вика поднимает голову.

— Деньги ушли по счету. Операция завтра. Ты это знаешь.

— Тогда не спорь.

— Я буду делать то, о чем мы договорились. В твою ванну я не полезу.

Она разворачивается к выходу. Я встаю на пути. Не касаюсь, но прохода не оставляю.

Тепло её тела на расстоянии ладони. Если шагнёт, упрётся грудью. Не шагнёт. Стою и чувствую, как тесно в джинсах от этой ванной, в которую она не пойдёт.

— Ты опять решила, что можешь устанавливать правила?

— Отойди.

— Иначе что? Куратору позвонишь? — бросаю, чувствуя, как сводит челюсть.

— Если придется.

Я ржу, и звук бьет от кафеля. Вика вздрагивает, подтягивает рукава на пальцы. Меня отпускает. Боится. Значит, еще могу до нее добраться.

— Расскажешь, как добровольно приехала жить ко мне?

— Расскажу, на каких условиях.

— А я покажу, как ты здесь работаешь.

В телефоне нахожу запись из холла, вчера сохранил с камеры. Вика входит с сумкой, я придерживаю ей дверь. Пересматриваю, хотя знаю, что дальше. Со стороны мы просто зашли в дом; ни её голоса, ни того, на каких условиях приехала. Другие ролики не открываю: помню лестницу, кухню, гостиную.

Показываю экран.

Она смотрит долго. Сначала на изображение, потом на меня.

— Ты это тоже отправил?

— Пока нет.

Я не отправлял именно этот ролик. Остальных достаточно. Но мне нравится слово «пока». С ним она перестает смотреть на выход.

— Где еще камеры? — спрашивает Вика.

— Испугалась?

— В моей комнате есть?

Камер там нет. В ванной тоже. Только холл и вход. Я мог бы ответить сразу. Вместо этого выдерживаю паузу.

— Тебе есть что скрывать?

По её лицу доходит, что я сейчас сказал. Она ведь подумала про дверь. Про ночь в соседней комнате, когда все разойдутся. А я стою перед ней и ещё ухмыляюсь.

Думаю о той же ночи. О том, постучит ли. О том, впустит ли. Стояк от этой паузы — отдельная гадость.

Она достает свой телефон.

— Повтори про камеры. Я запишу. — Она держит телефон перед собой; пальцы дрожат, но взгляд не отводит.

Я убираю мобильный в карман.

— Камеры в холле. Не выдумывай.

— А ролики зачем собираешь?

— На память, — усмехаюсь, пряча телефон.

— Удали.

— Командовать будешь у себя дома.

Вика смотрит на проход за моим плечом. Я отступаю. Она проходит, задев плечом, не оглядывается.

Плечо. Шампунь. Тепло. Хочу развернуть её и прижать к этой стене. Не разворачиваю.

Возле своей двери останавливается.

— Неделя закончится в следующую пятницу. Я уйду. Это тоже написано.

— Посмотрим.

Она поворачивается. Впервые за вечер в лице появляется что-то кроме усталости.

— Нет, Данила. Посмотри сейчас.

На фотографии моя подпись, впопыхах поставленная. Я ведь тогда и не думал, что она сунет расписку мне в лицо, заставит прочитать.

Вика закрывает дверь. Щелкает ключ.

Щёлкаю по записи из холла, выбираю пересылку Максу. Стою у её комнаты, даже отойти не смог, охренеть.

Ее сумка на экране выглядит совсем легкой.

Палец зависает над отправкой.

За стенкой тишина. Представляю, как она садится на край кровати в том свитере. Представляю, как снимает его. Палец так и не нажимает. Убираю телефон. В штанах всё ещё тесно от её плечика в дверном проёме.