Глава 8

Просыпаюсь от звонка, а телефон молчит. Который раз уже? В три смотрела, потом в четыре. Теперь полшестого. Кладу его рядом с подушкой, но спать больше не пробую.

В шесть тридцать встаю.

Воскресенье. Кто-то досыпает, а я вспоминаю время маминой операции и проверяю заряд: восемь процентов. Читаю фотографию расписки снова.

Проверяю. Подпись никуда не исчезла.

Вчера эта подпись ему нисколько не помешала.

На полотенце чёрное — тушь. Даже умыться вчера не смогла. Тру пятно под краном, только развожу грязь. Данила увидит, опять начнёт. Может, вниз отнести? Хотя потом спросит, куда дела полотенце.

Злюсь на себя за эту мысль больше, чем за бессонную ночь.

Стук раздаётся в семь.

— Подъём, принцесса.

Открываю уже одетая. Данила прислоняется к косяку, окидывает взглядом моё лицо.

— Выглядишь пиздец.

— Зато вовремя.

Прохожу мимо него, придерживая лямку сумки. В ней документы, зарядка, вода, мамина расчёска. Понадобится ли расчёска? Вчера мама попросила привезти, значит, привезу.

— Куда собралась? — он отстраняется от косяка, заметив сумку.

— После завтрака в больницу. — Я прохожу боком, лишь бы не задеть его.

— Мне тоже доброе утро, — бросает вслед с обидной усмешкой.

Я не отвечаю.

На кухне пахнет кофе. Значит, кнопку нажимать он всё-таки умеет. Достаю яйца, ставлю сковородку. Руки дрожат, и скорлупа первого яйца проваливается в миску.

За спиной отодвигается стул.

— Ты сегодня до вечера там?

— Не знаю.

— У тебя на всё такой ответ? — Данила раздражённо сдвигает чашку.

— На время окончания операции у меня другого нет.

Вылавливаю скорлупу. Она ускользает, белок тянется за пальцами. Телефон вибрирует возле локтя, я бросаю всё и хватаю его мокрой рукой.

Не больница.

Лена: «Не открывай общий. Я сохраняю».

Следом приходит сообщение от незнакомого номера.

«Номер люкс уже освоила? Сколько стоит экскурсия?»

Прикреплено видео.

Я узнаю прихожую раньше, чем себя. Вот открывается дверь, вот Данила входит первым, вот я переступаю порог с сумкой. Останавливаюсь, чтобы снять кроссовки. Смешная, согнутая, держусь за стену. На записи нет ни больницы, ни расписки. Только девчонка, которая приехала к богатому парню с вещами.

Сверху наложено: «Когда частные уроки вышли на новый уровень».

Смотрю на Данилу.

Он перестаёт крутить чашку.

— Ты отправил.

Не вопрос. Незачем спрашивать.

— Максу, — отвечает он, медленно отставляя чашку.

— А Макс всем остальным. — Мне холодно даже возле плиты.

— Покажи, — голос Данилы резко меняется.

Прижимаю телефон к груди.

— Не трогай.

Он тянется к своему. Я слышу короткий выдох, потом смешок из динамика. Мой приезд показывают под музыку. Удобно: можно не слышать, как человек спрашивает, где ему оставить обувь.

— Убери это, — говорю.

— Уже написал.

— Ты вчера тоже мог написать. До того, как отправил.

На сковородке начинает гореть масло. Выключаю конфорку, промахиваюсь, выключаю соседнюю. Данила встаёт и сам поворачивает ручку.

— Сядь.

— Не командуй мной хотя бы сейчас.

Палец скользит по экрану. В общем чате уже двести сообщений. Кто-то выставил опрос: «Зачёт автоматом или почасовая оплата?» Девочка, с которой мы вместе готовили доклад осенью, пишет: «Главное, чтобы потом нам про тяжёлую жизнь не рассказывала».

Под её сообщением смеющиеся лица.

Я помню, как ночью исправляла ей список литературы. Она тогда прислала сердечко. Сейчас тоже прислала. Только другому человеку, за удачную шутку обо мне.

Колени подламываются. Падаю на стул, больно ударившись локтем.

Моя фотография с мамой. Та самая, которую Данила забрал у библиотеки. Теперь поверх нашего моря нарисована банковская карта.

«Семейный бизнес. Дочь работает, мама одобряет».

— Это откуда?

Голос такой тихий, что он наклоняется.

Поворачиваю экран.

С лица Зверева медленно исчезает всё.

— Макс снял тогда на столе, — говорит он.

— Когда ты заставлял меня просить вернуть?

Он молчит.

— Она сегодня на операцию идёт. А они её...

Ладонью закрываю рот, слова не идут. Слёзы текут на пальцы, вытираю. Ну почему мне хочется убрать мамину фотографию? За что её прятать? Она ведь ничего им не сделала, вообще знать их не знает.

Данила протягивает руку к моей щеке.

Я отшатываюсь.

Он замирает, потом кладёт на стол салфетки.

— Я разберусь.

— Ты уже разобрался. Со мной.

Он звонит при мне.

— Удаляй. Видео, картинку, всё. Сейчас.

Ответ слышно даже без громкой связи:

— Ты сам скинул, чего психуешь?

Данила смотрит на меня.

— Сука, удаляй сейчас.

— Да понял. Мать я не делал, это Алекс...

Зверев обрывает звонок.

У меня в голове пищит, как от удара по уху. Алекс, Макс. Какая разница. Тру щеку, не попадаю в слезы. Пальцы холодные, лицо горит.

Лена звонит через минуту.

— Вика, я куратору отправила. Там и время, и имена. Ты где?

— Скоро в больнице, — выговариваю; от Лениного голоса щиплет нос.

— Я приеду.

— Не надо, пожалуйста. Побудь на связи.

— Буду. И слушай меня: с учёбой разберёмся. Я материалы забрала. Завтра объясню, почему тебя нет.

Я киваю, хотя она не видит.

— Спасибо.

Перед тем как отключиться, Лена замолкает, будто решает, говорить ли ещё что-то.

— Что? — спрашиваю я.

— Марина написала, чтобы ты убрала фамилию из нашей презентации.

Смотрю на свои пальцы. На указательном засох яичный белок.

— Я делала половину, — говорю, глядя на раскрывшийся шов сумки.

— Знаю. Поэтому я отправила преподавателю наш файл и историю правок. Ты остаёшься в списке.

— Она сама тебе написала?

— Да.

Ладонь с телефоном липнет к щеке. Марина ведь вчера прислала мне слайд: «Зацени, имба?» Я еще выбирала ей шрифт. Давлю ногтем на белок у кутикулы. Больно. Хорошо, хоть за эту боль понятно, кого винить. Сейчас бы просто швырнуть телефон.

— Не ругайся с ней, — прошу.

— Я и не ругаюсь. Я не отдаю ей твою работу.

Закрываю глаза. Данила слышит разговор. Не отворачиваюсь, пусть слышит.

После звонка сохраняю сообщения в отдельную папку. Не перечитываю. Просто сохраняю, пока меня не вышвырнули из чата или не стёрли то, чего якобы никогда не было.

Данила стоит у окна.

— Записи из ванной нет, — произносит он.

— Ты вчера уже сказал.

— И из твоей комнаты.

— Зато из прихожей хватило.

Он отворачивается.

Я выливаю яйца на остывающую сковородку, снова включаю плиту. Ему ещё нужен завтрак. От этой мысли опять подкатывает тошнота, но плакать больше не хочется.

— Оставь, — говорит Данила. — Я отвезу.

Он выключает конфорку.

— Я могу сама.

— Можешь. Я предлагаю.

Смотрю на часы. С ним быстрее. Ненавижу, что даже сейчас приходится это считать.

— Тогда едем.

Заряжаю телефон в машине. Маме пишу: «Уже рядом». Стираю: ещё далеко. Заставлю волноваться. Отправляю: «Еду, скоро буду». Замираю.

Ответ приходит на светофоре.

«Не забудь поесть».

Отворачиваюсь к стеклу.

У больницы Данила паркуется и глушит двигатель.

— Дальше сама, — говорю, уже отстегнув ремень.

— Я подожду с тобой. — Он прячет ключи и смотрит на меня; я первая отвожу глаза.

На спор нет сил. Выхожу, он забирает с заднего сиденья бутылку воды и идёт следом. Не пытается взять меня под локоть. Хорошо. Сегодня любое прикосновение кажется требованием.

К маме меня пускают ненадолго. Она лежит с убранными волосами, маленькая среди белых подушек, и сразу замечает мои глаза.

— Не спала?

— Волновалась.

Это хотя бы правда.

Достаю расчёску, показываю, как будто привезла важную вещь. Мама улыбается.

— Спасибо, доченька.

Сажусь осторожно, держу её руку. Облизываю сухие губы. Страшно тебе, мам? Не спрашиваю. Если кивнет, ноги больше меня не удержат.

— Ты после операции поспишь, — говорю. — А я тут побуду.

— Не пропускай университет из-за меня.

— Сегодня воскресенье, мам.

— Точно. Я совсем запуталась.

Она гладит большим пальцем мои костяшки.

— Лена тебе помогает?

— Очень.

— Хорошая девочка.

Мамин снимок лежит в сумке. Смотрю, как она поправляет одеяло. Она не знает про мем. И не должна.

Пусть не знает хотя бы сегодня.

— А Зверевы? Всё нормально с занятиями?

— Сейчас есть время на больницу. Я договорилась.

Мама прикрывает глаза, устаёт даже от короткого разговора. Я поправляю край одеяла, хотя он лежит ровно.

— Ты мне кое-что расскажешь потом? — вдруг спрашивает мама.

Сердце проваливается.

— Что? — спрашиваю, едва шевеля губами.

— Почему от телефона вздрагиваешь. — Мама не отпускает мою руку.

Переворачиваю его экраном вниз. Поздно.

— Просто сегодня страшно.

Мама смотрит так, как смотрела в детстве, когда я пыталась спрятать разбитую коленку под длинной юбкой. Она не верила юбке. Но сначала давала мне самой заговорить.

— Ладно, — говорит наконец. — Потом.

Я наклоняюсь и прижимаюсь щекой к её ладони. Она тёплая. Хочется запомнить именно это, удержать в голове вместо всех картинок, которые лезут туда без спроса.

— Только ты не переживай за меня сейчас.

— Не получается, — шепчет мама и улыбается.

Когда за мной приходит медсестра, цепляюсь за мамину ладонь так крепко, что она открывает глаза.

— Викуль.

— Я люблю тебя.

— И я тебя. Иди. Потом увидимся.

Держусь за это «потом» весь коридор.

Данила ждёт у стены. Увидев меня, выпрямляется.

— Что сказали?

— Всё по плану.

Он кивает.

Сажусь напротив закрытой двери. Данила устраивается через стул, ставит между нами воду. На свободное место кладу сумку.

Я не разговариваю.

Первый час всё время проверяю телефон. Второй перестаю различать людей, выходящих из дверей. На третьем Данила приносит чай и завёрнутый в бумагу бутерброд.

— Тебя сейчас саму укладывать придётся.

— Поставь.

Он ставит. Я отламываю хлеб, жую без вкуса. Мама просила поесть. Пока могу сделать хотя бы это.

Телефон снова вибрирует.

В чате Данила написал: «Прекратите распространять. Семенова работает репетитором. Остальное выдумано».

Ниже Алекс отвечает: «Начальник ревнует».

Через минуту Алекс удаляет своё сообщение. Следом появляется ещё одно от другого человека. Потом смеющийся стикер. Оказывается, приказать заткнуться легче, чем заставить поверить в то, что сам неделю разрушал.

— Напиши, что запись прислал ты, — говорю.

Он поднимает глаза.

— Я пытаюсь это прекратить.

— А получается, будто они всё выдумали сами.

Данила держит телефон неподвижно. Я смотрю на дверь. Мне нельзя сейчас ждать ещё и его порядочности.

Новое сообщение появляется через несколько минут.

«Видео отправил я. У меня не было её разрешения. Удалите копии».

Читаю один раз.

— Этого мало, — говорю.

— Знаю.

Хотелось, чтобы сейчас съязвил, можно было бы ответить. Но он молчит. А видео у остальных всё равно осталось.

Читаю пометку Лены: обязательно спросит. Закрываю определение рукой, и ничего в голове не остаётся, ни одного слова. Мы же это проходили, кому-то объясняла сама. Открываю снова. Ну давай хоть начало.

Рядом лежит Данилин телефон. Он загорается, и я успеваю увидеть имя Макса.

Зверев сбрасывает вызов.

— Ответь, — говорю. — Вдруг ему смешно.

— Не начинай.

От этих двух слов внутри становится пусто.

— Я и не начинала.

Прячет телефон, заглядывает в конспект. Я прикрываю рукой подчёркнутые места, неудобно перед ним.

— Тебе завтра сдавать?

— Не тебе.

Закрываю файл совсем. Раньше спорила с ним над задачами, ручку отбирала. Теперь стыдно признаться, что не понимаю. Ему особенно.

Лена пишет: «Никаких новостей?» Отвечаю, что нет. Хоть ей можно ответить, и не надо объяснять, почему молчу.

Через четыре часа выходит врач.

Встаю так резко, что сумка падает. Данила поднимает её, пока я пытаюсь понять первые слова.

Операция закончилась. Прошла успешно. Мама в реанимации, состояние стабильное, ближайшее время за ней будут внимательно наблюдать. Про посещение скажут отдельно.

— Она живая?

Врач смотрит мне в лицо и повторяет спокойно:

— Да. Операция прошла успешно.

Я благодарю его слишком много раз. Провожаю глазами, сажусь, снова встаю. Надо позвонить Лене. Надо записать, что он сказал, пока всё не перепутала.

На экране расплываются буквы.

Данила приседает передо мной.

— Слышала?

Киваю.

— Я слышала.

Дрожь добирается до зубов. Не могу свести колени, они ходят ходуном. Плечи ломит, будто я сама тащила больницу все четыре часа.

Он держит бутылку, пока я откручиваю крышку. Пальцы не слушаются. Воду проливаю на джинсы, смеюсь каким-то сломанным смешком и тут же плачу.

— Не смотри на меня.

Данила поворачивает голову. Просто поворачивает и сидит рядом, пока я вытираю лицо рукавом.

Мама жива.

Вдыхаю. Воздух царапает горло, и я смеюсь сквозь слезы.

Записываю номер для вечернего звонка. Пора уходить, но застываю у выхода: вдруг сейчас понадоблюсь?

— Мы недалеко, — говорит Данила.

— Я знаю.

На улице обидно светло. Человек может четыре часа не понимать, как ему жить дальше, а снаружи всё это время продают кофе и ищут свободное место на парковке.

Возле машины Данила достаёт ключи, но дверь не открывает.

— Ты можешь уехать домой.

Смотрю на него, ожидая продолжения.

— Сегодня, — добавляет он.

— По договору пятница.

— Я помню.

— Тогда что ты сейчас предлагаешь?

Он проводит ладонью по лицу.

— Долга больше нет. Сто пятьдесят тысяч возвращать не нужно.

Сначала я ничего не чувствую. Как будто он заговорил на другом языке.

— За что?

Данила кривится.

— Обязательно за что-то?

— С тобой да.

Он отворачивается к стоянке. Между нами проходят женщина с пакетом и мальчик, который волочит по асфальту игрушечную машину. Я жду, пока они отойдут.

— Это из-за чата?

— Вика.

— Чтобы я забрала жалобу? Сказала, что всё было шуткой? — От вопроса немеют губы.

— Ничего забирать не надо.

— Тогда напишешь это. На обоих экземплярах. Без новых условий.

Он смотрит, раздувая ноздри. Челюсть перекатывается под кожей.

— Напишу, — выдыхает сквозь зубы.

— И ещё, — говорю, пока он не сел за руль. — Деньги не означают, что между нами всё нормально.

Его пальцы сжимаются на дверце.

— Я понял.

— Ты можешь через час сказать, что я неблагодарная. Поэтому говорю сейчас.

— В машину садись, Семенова.

От его тона плечи сами поднимаются. Расправляю их, давлю ремнем сумки на ключицу. Все тот же Данила. Утром смотрел, как я реву. Потом четыре часа сидел рядом. Поди разбери, от чего сейчас сильнее трясет.

Я помню и то и другое.

Открываю дверь сама.

Всю дорогу обратно я жду, что он передумает. Остановится, усмехнётся, спросит, неужели я опять поверила. Данила ведёт молча. Я проверяю новости от больницы и отвечаю Лене: «Операция прошла. Собираюсь домой».

Она присылает: «К себе?»

Пишу: «Да».

Перечитываю ответ.

Дома первым делом достаю расписку. Данила приносит свою, садится за кухонный стол. Я стою, не снимая куртки, и читаю каждое слово, которое появляется под его рукой.

Он подтверждает, что освобождает меня от возврата ста пятидесяти тысяч и от обязательства жить у него неделю. Никаких встречных условий. Дата, подпись. На обоих листах одинаково.

— Оплата занятий отдельно, — напоминаю.

— Знаю, — он отбрасывает ручку.

— Я продолжу готовить тебя к пересдачам, — говорю, удерживая лист за края.

— Всё ещё собираешься приходить? — он вскидывает голову.

— Закончить работу, — уточняю, чувствуя, как краснеют щёки.

Фотографирую оба листа. Свой убираю в папку. Руки всё ещё дрожат, и край бумаги долго не попадает в прозрачный карман. Данила наблюдает.

— Теперь веришь?

— Теперь у меня есть написанное.

— А если я попрошу остаться?

Поднимаю голову. Вопрос почти обычный. Так мог бы спросить человек, к которому я сама приехала на выходные. На плите стоит сковородка с недожаренными яйцами. Я смотрю на неё и вспоминаю утреннюю картинку с маминым лицом.

— Я хочу домой!

Он резко отодвигает стул.

— Это мы уже обсудили!

Наверх поднимаюсь одна. Вещей немного: свитер, бельё, зарядка. Фотографию заворачиваю в футболку. На кровати остаётся вмятина от сумки, и я машинально разглаживаю покрывало. Потом останавливаюсь. Пусть будет вмятина.

Перед уходом возвращаюсь к столу.

— Записи.

Данила достаёт телефон.

— Не только сегодняшний, — уточняю. — Из университета тоже. И где гости.

Он поднимает на меня взгляд.

— Всю, блядь, галерею?

— Ты заставил меня всё это запомнить.

Некоторое время слышно только, как гудит холодильник. Потом Данила разворачивает экран ко мне и открывает галерею. Я узнаю лестницу, чашки на столе, спину. Хочется отвести глаза. Заставляю себя смотреть до конца.

Удаляет ролик из переписки с Максом, затем сохранённые видео. Показывает очищенную папку удалённых. На чужих телефонах копии остались.

— И больше не снимай меня.

— Хорошо.

— Я не заберу жалобу.

— Ты уже сказала.

Застёгиваю сумку. Теперь можно уйти. Сумка режет пальцы. Перехватываю ручки, не двигаюсь. Смотрю на его рот, отвожу глаза. Черт, уходи уже, Вика.

— За маму спасибо.

Он поднимает глаза.

— А за всё остальное?

— Ты правда хочешь услышать?

Данила подходит. Ручки сумки впиваются в ладони, но я чувствую только тепло от его груди. Пульс бьет в горло.

— Я хочу, чтобы ты хоть раз посмотрела на меня без этого лица.

— Тогда дай мне причину.

Данила подходит, и я забываю, что собиралась сказать. Он смотрит на мои губы. За ним

открытая дверь, у порога кроссовки. Можно обойти его. Я вижу, куда поставить ногу, но стою.

— Вика...

Он наклоняется. Его дыхание касается щеки, у меня обрывается вдох.

Данила целует меня.

Не мягко. Не «на пробу». Как человек, который два года это копил и больше не будет

спрашивать.

Рот горячий, жадный, сразу открытый. Он ловит нижнюю губу зубами — коротко, до

вспышки — и сразу углубляет поцелуй, язык толкается в рот так, будто ему мало воздуха,

мало меня, мало всего, что я ещё не отдала. Сумка падает с плеча, ударяется о ногу. Я даже не

вздрагиваю. Пальцы сами вцепляются в его футболку на груди, сминают ткань, чувствуют под

ней жар и жёсткое сердце.

Он прижимает меня к краю стола. Бедро входит между моих ног — не случайно, плотно,

до упора. Я чувствую его стояк через джинсы сразу, тяжёлый, уже твёрдый, и от этого внизу

сжимается так резко, что в глазах темнеет. Стону ему в рот. Он отвечает низким звуком и трётся бедром выше, прямо туда, где у меня уже мокрое бельё. Искры по позвоночнику. Колени разъезжаются сами.

Рука на затылке — пальцы в волосах, тянет назад, открывает шею, не отпускает рот.

Второй рукой сжимает талию, потом выше, под свитер, на голую кожу. Ладонь обжигающая.

Большой палец проводит под косточкой лифчика, не забираясь ещё, только обещая. Соски

твердеют так, что ткань становится пыткой. Я выгибаюсь ему навстречу, грудью в грудь, и

чувствую, как он вздрагивает.

Поцелуй становится ещё злее. Он пьёт меня. Язык, зубы, дыхание вперемешку. Губы

мокрые, опухшие уже через минуту. Слюна на подбородке. Мне плевать. Хочу ещё. Хочу,

чтобы он забрался мне в рот глубже, чтобы не осталось места думать про маму, про жалобу,

про адрес на договоре. Между ног пульсирует жадно, по-щенячьи, я трусь о его бедро сама,

стыд отстаёт на три удара сердца.

— Блядь, Вик, — выдыхает он в губы и сразу берёт снова, как будто имя тоже было

поцелуем. Его стояк упирается мне в живот, когда он чуть приподнимает меня на стол. Я обхватываю его бок коленом. Чувствую, какой он твёрдый, какой горячий даже через джинсы, и

представляю на секунду, как это было бы без ткани — и от этой картинки меня прошибает так,

что пальцы на его плечах белеют. Он жмёт бёдрами в ответ, ритмично, почти как если бы уже

был во мне. Мокрый след, наверное, уже остался на его ноге. Мне должно быть стыдно.

Вместо стыда — адское, тупое хочу.

Он целует угол рта, нижнюю губу, снова глубоко. Рука под свитером накрывает грудь

поверх белья, сжимает. Я вскидываюсь, стон ломается. Сосок между его пальцами даже через

тонкую ткань — и я готова кончить от этого, как дура, стоя с расстёгнутой

сумкой на полу.

Дверь позади него всё ещё открыта. Кроссовки у порога. Можно отказаться. Я притягиваю его за шею ближе и целую сама — жадно, мокро, с зубами, как он. Чтобы он понял: причина есть. Что я смотрю на него. Что тело уже сдалось и орёт громче головы.

Он рычит в поцелуй и прижимает меня так, что стол сдвигается. Чашка где-то звякает. Его

ладонь скользит вниз по животу, к краю джинсов, большой палец цепляет пуговицу — и

замирает. Не расстёгивает. Только держит там, где пульс бьётся ниже пупка, и целует ещё

глубже, ещё злее, будто если отпустит рот — я исчезну.

Я не исчезаю.

Дышу им.

Держусь за него, как за единственную твёрдую вещь в этой кухне.

Когда он всё-таки отрывается, нитка слюны тянется между ртами. Губы горят. Подбородок

мокрый. Глаза у него чёрные. Стояк всё ещё вжат мне в бедро, и я не отодвигаюсь.

— Вот, — хрипло говорит он. — Смотри.

Я смотрю.

И больше не могу сделать то лицо, которого он не хотел.