Глава 9

На секунду я перестаю понимать, где стою.

От поцелуя не сразу соображаю отпустить сумку. За спиной край стола, и я вспоминаю расписку. Только что подписал, разрешил уйти, а я целуюсь с ним.

Губы горят. Во рту вкус его. Между бёдер тянет так сильно, что хочется прижаться ближе и одновременно оттолкнуть. Колени не держат.

Упираюсь ладонью ему в грудь.

Он отступает не сразу. Но отступает.

— Подожди.

Выходит шёпот. Ненавижу собственный голос. Мне нужно крикнуть, чтобы он услышал, а горло опять сводит.

— Что? — он хмурится, словно не ожидал сопротивления.

— Я не просила, — говорю, всё ещё упираясь ему в грудь.

Под ладонью бьётся сердце. Быстро. Как моё. Ткань футболки тёплая, и пальцы сами хотят сжать её, а не отталкивать.

Данила смотрит на мою руку, оставшуюся между нами.

— Ты тоже...

— Не заканчивай.

Он сжимает челюсть.

Сейчас скажет, что я отвечала. Что хотела, только ломалась. До боли сжимаю губы. Не смей, Зверев. Хоть раз заткнись раньше, чем я тебя ударю.

Опускаю сумку на пол. Пальцы болят, на ладонях красные полосы.

— Я ещё не ушла не потому, что разрешила тебе всё.

— Я понял, — отвечает он, глядя на мою ладонь.

— Правда? — голос срывается, и я злюсь ещё сильнее.

Он делает ещё шаг назад.

Данила отступает, и у меня тянет под рёбрами. Смотрю на его рот, где ещё секунду назад были мои губы. Ненавижу. Хочу обратно. От этой мысли живот скручивается так, что сгибаюсь.

Отворачиваюсь.

— Чёрт.

— Вика.

— Помолчи.

Он замолкает. Без усмешки, без приказа посмотреть на него. Я смотрю сама. Сбившиеся волосы, напряжённые плечи. Знакомое лицо, в котором я неделю ищу мальчишку из прошлого и нахожу человека, умеющего сделать мне больно.

— Я тебя ненавижу, — говорю.

— Знаю.

— Нет. Ты думаешь, это часть игры.

Данила переводит взгляд на сумку.

— Уходишь? — он кивает на сумку, но смотрит мне в лицо.

— Собиралась, — выговариваю, не узнавая себя.

— А сейчас? — спрашивает тише; у меня подкашиваются колени.

Не отвечаю. Потому что ответ пугает сильнее его вопроса. Потому что сейчас между ног мокро только от поцелуя, и это стыдно сильнее любых его записей.

Телефон звонит, и мы оба вздрагиваем.

Лена.

Поднимаю трубку сразу, ухожу к окну. Она спрашивает про маму, про дорогу, про то, добралась ли я домой. Говорю, что ещё собираю вещи.

— Он не выпускает?

— Нет. Я могу выйти.

Произношу это, глядя на открытую дверь. Зверев слышит каждое слово.

— Вика, я могу приехать.

— Я напишу тебе через час.

— Не пропадай, — просит Лена с такой тревогой, что мне становится стыдно.

— Напишу, — обещаю, прижав телефон к щеке.

Лена успевает сказать ещё одно:

— В общий пока не заходи. Там спорят.

— О чём?

— Кто виноват. Некоторые пишут, что ты сама всё спровоцировала.

Смотрю на отражение в стекле. На мне обычные джинсы, свитер, куртка. Можно переодеться во что угодно, а они всё равно найдут причину.

— И Марина?

— Своё сообщение удалила. Но я сохранила.

— Она хоть извинилась? — спрашиваю, заранее сжав зубы.

— Нет, — Лена выдыхает в трубку, сдерживая злость.

Представляю завтрашний коридор. Попросят конспект, а я буду вспоминать, кто смеялся под маминым снимком.

— Ладно, — говорю. — Потом.

Не хочу отдавать им даже этот разговор.

После звонка ещё держу телефон у лица. Лена не сказала ничего плохого. Не спросила, сколько можно. Но мне почему-то хочется оправдываться даже перед ней.

— Она считает меня последним ублюдком, — замечает Данила.

— А ты дал ей другой материал?

— Я не про это, — Данила хмурится.

— А что ей думать после твоих записей? — спрашиваю, пока не отвернулся.

Он поднимает мою сумку и ставит на тумбу у выхода.

— Вот. Чтобы не искать.

В голосе злость. И всё же сумка теперь ближе к двери, а не за его спиной. Слежу за его руками, не отрываясь. Помню эти пальцы на затылке секунду назад. Кожа на шее ещё помнит.

— Ты зачем меня поцеловал?

— Потому что крышу сносит, — выдыхает Данила, запустив пальцы в волосы.

— Прекрасное объяснение.

— Другого нет.

— Есть. Ты увидел, что я действительно уйду.

Данила отворачивается, трёт затылок. Ухо краснеет. Попала.

— Не хочу, чтобы ты уходила, — говорит наконец.

— Поэтому надо сделать так, чтобы я потом вообще боялась сюда заходить?

— Я не собирался тебя пугать.

— Вчера собирался. Утром получилось. Ты сам видишь, как это звучит?

Он молчит. Скребёт ногтем край тумбы, смотрит в пол. Ну давай, придумай что-нибудь.

Сажусь на край дивана. До двери по-прежнему несколько шагов. Зачем я их считаю? Могу же встать и уйти.

Могу.

Данила остаётся стоять.

— Я в тебя влюбился, блядь.

Я не сразу поворачиваюсь.

Жду смешка. Продолжения. Телефона, который сейчас покажется из-за спины.

Потом поднимаю глаза.

— Не надо.

— Я серьёзно.

— Сегодня у моей мамы была операция. Я не выдержу ещё одного твоего развлечения.

Он садится напротив. Между нами столик с журналом Елены Петровны. Упираюсь взглядом в заголовок, стараясь дышать ровно. В груди всё равно колотит так, будто он сказал это не сейчас, а два года назад, когда ещё можно было поверить сразу.

— Это не развлечение.

— А что? Новая причина, по которой я должна остаться?

— Не должна.

Смотрю на него так долго, что он первым отводит глаза.

— Мне страшно тебя потерять, — произносит он.

Под ложечкой щекочет. Бабочки, чтоб их. Здесь, после всего? Вжимаю ладони между коленями. Он наклонил голову, и я до ломоты в пальцах хочу коснуться затылка. Помню его таким: злым, побитым, молча ждущим рядом.

Я остаюсь сидеть.

— Ты сделал всё, чтобы потерять.

— Знаю.

— Хватит говорить «знаю». Ты сегодня столько всего знаешь, что мне от этого уже тошно.

Он вскидывает голову.

— А что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Я её сказал!

Вздрагиваю. Зверев замечает, сжимает руки так, что белеют костяшки.

— Я её сказал, — повторяет тише.

Щёлкает холодильник. Вспоминаю про немытую сковородку. Уже не надо. Прижимаю ладони к коленям, чтобы не встать.

— Ты мог позвонить мне, — говорю. — Когда мы снова встретились. Просто поговорить. Вместо того чтобы отправлять мои фотографии всем подряд.

— Ты бы выслушала?

Смеюсь. Один раз, коротко.

— После того, как выслушивала тебя всю эту неделю? Серьёзно?

Данила смотрит на свои руки.

— Тогда, два года назад...

Я перестаю дышать.

— Что тогда?

— Ты не всё понимаешь.

— Так объясни.

Молчание.

Я наклоняюсь вперёд.

— Я вызвала скорую. Ты упал, Данила. Я испугалась, что ты умрёшь у меня на полу. Если ты до сих пор злишься за это, скажи прямо.

Он резко поднимает глаза. На мгновение мне кажется, что сейчас наконец услышу то, ради чего столько раз возвращалась к этому разговору.

— Не сейчас, — говорит он.

Откидываюсь назад.

— Тогда не используй это против меня. Нельзя намекнуть, что я виновата, и опять закрыть рот.

Он проводит рукой по волосам.

— Я не умею с тобой нормально.

— Со мной или вообще?

Ответа нет.

— Ты из комнаты выходил — и всё, — тяну рукав на ладонь, чтобы не мять пальцы. — Шёл к ним, тусил. А я домой ехала, телефон боялась достать. Сколько ещё там накидали, чего завтра ждать? Ты об этом думал?

Он поднимает голову, но я не даю перебить:

— Это тебе могло казаться нашей ссорой. Моей жизнью это было целиком. Даже мама спрашивала, почему я молчу за ужином.

Данила откидывается в кресле, словно ему стало тесно.

— Я не думал, что ты...

— Что я уношу это домой? Конечно, уношу. У меня нет кнопки, чтобы выключить тебя на пороге.

Данила трёт глаза костяшками. У меня болит затылок, сводит челюсти. Сесть бы рядом, уткнуться ему в плечо. И ударить по этому плечу. Сильно.

— Я не знаю, как это исправить, — говорит он.

— Начни с того, что не будешь делать снова.

Телефон Данилы вибрирует на столике. На экране сообщение Макса, и первые слова видны нам обоим: «Ну что, скромница уже простила?»

Поднимаюсь.

Зверев перехватывает телефон, но поздно.

— Я ему ничего не писал.

— А он уже привык получать отчёты. — Меня передёргивает.

— Вика, сядь.

— Нет.

Я иду к тумбе. Он не заступает дорогу, только встаёт вслед за мной.

— Это не про нас, — говорит.

Оборачиваюсь.

— Пока он может так тебе написать и ждать ответа, это очень даже про нас.

Данила смотрит на экран. Большой палец зависает над клавиатурой. Я жду знакомого: сейчас уберёт телефон, скажет, что сам разберётся, велит не лезть.

Вместо этого нажимает вызов.

— Ещё раз так напишешь — пошёл нахуй.

Я стою у двери и слушаю половину разговора.

— Да, тебе говорю. И Алексу передай. Охуели оба… Сам знаю, что говорил. Сейчас меня слушай.

Он замолкает. Ответа я не разбираю, но по тому, как меняется его лицо, понимаю: Макс напомнил ему собственные слова.

— Да, я говорил. Поэтому со мной и разговаривай. Её не трогай.

Заканчивает звонок и кладёт телефон экраном вверх.

— Лучше?

— Не спрашивай так, будто я должна поставить тебе оценку.

Зверев отворачивается к окну.

Я остаюсь у тумбы. Не беру сумку, но и обратно не иду. Между этими двумя действиями проходит столько времени, что начинают затекать ноги.

— Завтра в университете ты что сделаешь? — спрашиваю.

— Скажи, — отвечает он, расправляя плечи. — Сделаю.

— Не мне ответь красиво. Куратору скажи, откуда взялись записи. И про объявление с номером. При мне.

Его лицо каменеет.

— Хочешь устроить показательный суд?

— Ты уже устроил. Только надо мной.

Он открывает рот, закрывает. Я вижу, как трудно ему согласиться на то, что нельзя решить одним приказом друзьям.

— Хорошо.

— Если я не смогу прийти из-за мамы, всё равно скажешь.

— Хорошо, Вика.

Мне хочется поверить. Так хочется, что я крепче упираюсь пятками в пол.

— Это не обещание, что я останусь, — предупреждаю, глядя на его сжатые пальцы.

— Понял, — Данила опускает руки. — Я тебя слышу.

Только после этого возвращаюсь к дивану. Сажусь не рядом с ним, а на прежнее место. Куртка мешает, тянет плечи. Расстёгиваю, снимаю и кладу на колени.

Данила смотрит на куртку, но ничего не говорит.

Сидим молча. За окном зовут собаку. Скоро звонить в больницу, потом Лене насчёт семинара. Смотрю на часы.

— Я не знаю, что к тебе чувствую, — говорю наконец.

Он смотрит прямо на меня.

— Знаешь, — упрямо отвечает он.

— Данила. — От усталости мне трудно даже разозлиться.

— Ладно, — он сдаётся, отворачиваясь к окну.

— Мне нравится быть рядом с тобой. Иногда. А потом я вспоминаю, как ты заставлял меня поднимать листы перед твоими друзьями, и хочу, чтобы ты исчез.

Он опускает голову.

— Я помню.

— Я тоже. Поэтому не рассказывай, что один поцелуй всё объяснил.

— Не рассказываю.

— Расскажешь. У тебя на лице написано. — Отвожу глаза, боясь снова поверить.

Он усмехается, ловит мой взгляд. Перестаёт.

— Ты всегда читала по лицу.

— Когда-то было проще.

Он встаёт. Вздрагиваю. Данила сразу замирает.

— Воды принесу.

Киваю.

Он возвращается с двумя стаканами. Один ставит передо мной, из другого пьёт сам. Я смотрю на воду и вспоминаю, как в детстве он тайком подливал мне компот, когда я оставалась у них на ужин. Ему казалось, что я стесняюсь попросить.

Я и правда стеснялась.

— Ты помнишь нашу кухню? — спрашиваю.

— Помню.

— Тот стол, который шатался.

— Под ножкой картонка лежала.

Закрываю глаза. Лучше бы он не помнил таких мелочей. С человеком, который всё забыл, было бы легче.

Когда открываю глаза, он стоит возле кресла и ждёт.

— Сядь, — говорю.

Данила садится. Я придвигаюсь к краю дивана, протягиваю руку. Он смотрит на неё так, будто не понимает, что делать.

Берёт. Медленно, будто я могу ударить. Подушечкой пальца задевает мою ладонь, по руке рассыпаются мурашки. Дёргаюсь, но не отнимаю. Данила сглатывает. Я смотрю на его горло, забыв моргнуть.

Тепло его ладони поднимается выше запястья, хотя он держит только пальцы. Между бёдер снова тянет. Стыдно. Не отпускаю.

— Я не простила тебя.

— Слышу.

— Не превращай это в шутку потом.

Он качает головой.

Подхожу ближе и задеваю коленом его колено. Даже через джинсы это бьёт вверх по бедру, сразу, глупо сильно. Берусь за ворот футболки и притягиваю. Данила не двигается, пока я не касаюсь его губ. Тогда выдыхает мне в рот — горячо, сбито — и сжимает пальцы на моём запястье так, будто боится, что я сейчас отниму руку.

Поцелуй уже не тот, короткий, у стола. Он целует глубже. Язык. Соль. Я отвечаю раньше, чем успеваю решить, что это ошибка. Грудь касается его груди через свитер. Соски твердеют от этого трения сразу, стыдно и сладко, и я чуть не стону ему в рот. Между ног тянет так, что хочется сесть ближе, стереть это расстояние бёдрами.

Когда отстраняюсь, он остаётся неподвижным. Смотрит на мой рот. Дышит так, будто бежал.

— Можно? — спрашивает тихо.

— Да.

Он целует снова, жадно, сбивая мне дыхание. Вцепляюсь в футболку. От его ладони на затылке по спине идёт дрожь, колени становятся ватными. Другая рука ложится на талию, большой палец заходит под край свитера — только кожа, только тепло — и я вздрагиваю всем телом. Под тканью мокро уже не «немного». Стыдно до ушей. Не отодвигаюсь.

Отрываюсь первой, упираюсь лбом ему в лоб.

— С ума меня сведёшь, — шепчет Данила.

Я чувствую его неровный выдох на губах и больше не могу вспомнить, что собиралась ответить. В голове только его рот и то, как низко тянет.

Он целует угол рта, потом шею, там, где бьётся пульс. Я запрокидываю голову, и от этого простая вещь — его губы под ухом — проходит вниз живота горячей волной. Рука под свитером поднимается выше, накрывает грудь поверх лифчика. Мнёт осторожно, будто спрашивает ещё раз. Я прижимаюсь сама, подаюсь в ладонь. Сквозь кружево большой палец находит сосок, трёт кругом, и меня прошивает до самого низа. Тихий звук вырывается сам. Не стон даже — выдох, который я не успела проглотить.

Сажусь ему на колени, не помня, как решилась. Джинсы к джинсам. Между нами твёрдое, крупное, и я замираю, поняв, что это. Он стоит. Через две ткани. Упирается мне туда, где уже мокро. Данила шипит сквозь зубы. Не двигает бёдрами. Держит меня за талию и ждёт, хотя я чувствую, как напряжены у него бёдра.

— Вик.

Киваю ему в шею, потому что голоса нет. Он расстёгивает джинсы на мне медленно, смотрит в лицо. Пуговица. Молния. Прохладный воздух на бёдрах. Я поднимаюсь, помогаю спустить ткань. Его пальцы гладят внутреннюю сторону бедра — там кожа тоньше, и от этого касания сводит низ живота. Останавливаются у края белья. Бельё уже мокрое, тёмное пятно, которое не спрятать. Он это чувствует. Выдыхает, уткнувшись мне в ключицу, и на секунду его рука дрожит.

— Господи, Вик…

Сдвигает ткань в сторону. Палец скользит между складок, сразу находит, где я мокрая, и поднимается к клитору. Кружит не грубо — медленно, будто учится, куда я вздрагиваю сильнее. Я вцепляюсь ему в плечо. Двигаюсь сама, короткими стыдными толчками на его руку. Жар собирается низко, густо, между ног пульсирует так, что я кусаю его футболку, чтобы не застонать вслух.

Второй палец входит осторожно. Тесно. Не больно ещё — полно, странно, до мурашек на пояснице. Он целует меня, когда я начинаю сжиматься вокруг пальцев. Кружит клитор большим пальцем в том же ритме, в каком двигается внутри. Меня накрывает резко: сначала волна внизу, потом она идёт вверх по животу, к груди, к горлу. Я кончаю у него на коленях тихо и сильно — дрожу, сжимаюсь на его пальцах, не могу разжать зубы на ткани. Перед глазами на секунду пусто. Между ног пульсирует так сладко, что хочется и остановить его, и чтобы не убирал.

Он не смеётся. Не говорит ничего пошлое. Гладит спину, пока я не могу поднять голову. Пальцы ещё внутри, неподвижные. Я чувствую собственную мокроту на его руке и краснею до шеи.

Потом я сижу рядом и поправляю волосы, не зная, куда смотреть. Данила тоже молчит. Это неожиданно помогает: он хотя бы не выглядит человеком, которому всё заранее известно.

— Не улыбайся, — прошу, когда замечаю движение его губ.

— Я не смеюсь над тобой.

— Всё равно пока не надо.

Он кивает.

Проверяю время. До звонка в больницу пять минут. Иду за телефоном, ставлю будильник на вечернюю проверку маминого состояния, нахожу нужный номер. Данила остаётся на диване. Не задаёт вопросов, когда я выхожу в прихожую.

Мама пока под наблюдением. Новых тревожных новостей нет. Следующий звонок в указанное время, про посещение сообщат завтра.

Повторяю всё вслух, чтобы не перепутать.

Потом звоню Лене.

— Я сегодня останусь здесь.

Она молчит так долго, что я успеваю зажмуриться.

— Ты сама решила?

— Да.

— Телефон держи рядом, — Лена просит совсем тихо.

— Буду.

— Если захочешь уехать, просто напиши. Без объяснений.

Сжимаю губы.

— Спасибо.

Возвращаюсь к Даниле. Он встаёт, увидев моё лицо.

— Мама?

— Всё без изменений. Под наблюдением.

Он выдыхает.

Я тоже.

— Я останусь сегодня, — говорю.

Он делает шаг ко мне, но останавливается.

— Со мной?

— Да. Сегодня. Я не знаю, что будет завтра.

— Завтра тоже будешь здесь.

И сразу, увидев, как я напряглась, поправляется:

— Я хочу, чтобы была.

Смотрю на него.

— Вот так и говори.

Данила кивает. Смотрит упрямо, исподлобья. Я вижу это и всё равно остаюсь.

До вечера сидим внизу. Данила предлагает доставку, я нахожу суп, проверяю состав. Он нетерпеливо протягивает руку и забирает телефон. Я ещё выбрать не успела, а он уже что-то нажимает.

— Дай закончить.

Возвращает. Без комментария, но пальцы разжимает с заметным усилием.

Едим за кухонным столом. Он ставит передо мной хлеб, а я машинально подвигаю к нему салфетки. Отдёргиваю руку.

— Что? — спрашивает.

— Ничего.

— Вика.

— Я не хочу каждую обычную вещь проверять. Можно ли мне тебе что-то подать или ты опять решишь, что я обязана.

Он берёт салфетку сам.

— Не обязана.

Киваю и смотрю в тарелку. Хорошо бы этих слов хватало. Хорошо бы тело тоже их услышало и перестало выпрямляться, когда он произносит моё имя таким тоном.

После еды Данила уносит тарелки. Одну роняет в мойку слишком громко. Я вздрагиваю, он оборачивается. Мы смотрим друг на друга через кухню, и мне хочется заплакать от того, насколько всё испорчено в самых мелочах.

— Она скользкая, — говорит он.

— Я поняла.

Ненадолго становится смешно. Не весело, просто смешно: Зверев объясняет мне, почему гремит посудой в собственном доме.

Он тоже замечает и качает головой. Потом я спрашиваю про завтрашние задания. Он приносит тетрадь, показывает решённый пример. В последней строчке ошибка. Обвожу её карандашом и жду, что сейчас начнётся.

— Где? — спрашивает Данила.

Показываю.

Он исправляет. Сидит рядом, нахмурившись над цифрами, а я смотрю на его руку и вспоминаю, зачем вообще впервые пришла в этот дом.

Наверх забираю сумку. Проверяю расписку, прячу поглубже. После сегодняшнего разговора она нужна мне сильнее прежнего.

Зверев ждёт на лестнице.

— Ты передумала?

— Нет.

— Тогда почему так долго? — в его голосе прорывается нетерпение.

— Потому что мне нужно время. Ты можешь дать мне хотя бы его?

Он отходит. Умываюсь, смотрю в зеркало. Усталое лицо. Ничего волшебно не исправилось.

В зеркале виден край двери. Она не заперта. Я специально оставила её такой, но всё равно несколько раз оборачиваюсь, прислушиваясь к шагам.

Заново собираю волосы. Хоть это движение получается привычным.

Мне двадцать. А смотрю на себя, как перед первым свиданием: губы припухли, прядь прилипла к щеке. От страха холодеют ладони. Хочу его. Между ног ещё чувствительно после его пальцев, и от этой памяти становится жарче. Господи, хоть бы завтра не пожалеть. Открываю кран, подставляю запястья под воду.

Проверяю сообщения из больницы. Ничего нового. Телефон остаётся в руке, когда я открываю дверь. Данила стоит у окна. Оборачивается так быстро, будто всё это время ждал моих шагов.

— Это для меня впервые, — говорю.

Он поворачивается.

— Вика...

— Я хочу, чтобы ты знал. И чтобы не торопил.

Он подходит, останавливается рядом.

— Если передумаешь, скажи.

— Скажу.

— Давай здесь, — прошу. — В этой комнате.

Он замечает ключ возле лампы. Отводит взгляд, ничего не спрашивает.

— Здесь так здесь.

Я сажусь на кровать, а он остаётся рядом. Несколько секунд смотрим друг на друга. Неловко, непривычно. Я ещё помню, как утром он велел мне сесть на кухне, и злюсь, что память не умеет выбирать подходящий момент.

— Не говори, что я твоя, — прошу.

Данила выдыхает.

— А что говорить?

— Моё имя.

Он кивает. Касается моей щеки. От тепла ладони снова защипало глаза.

На тумбочке остаётся телефон со включённым звуком. Данила замечает, куда я смотрю.

— Если позвонят, поедем.

Киваю. Потом беру его за руку.

— Я хочу остаться с тобой. Сейчас.

Он целует медленно, уже не как внизу — глубже, дольше, будто теперь можно не торопиться. Снимает свитер через голову. Потом лифчик. Смотрит на грудь так, будто боится моргнуть. Соски уже твёрдые от воздуха и от него. Накрывает ладонями, мнёт, собирает тяжесть, берёт сосок в рот. Язык горячий. Лёгкие зубы. Я ложусь, потому что стоять больше нельзя, и выгибаюсь ему навстречу, когда он сосёт сильнее.

Целует живот, край белья, смотрит вверх. Я киваю. Голоса опять нет.

Бельё снимает сам, медленно, по бёдрам. Целует внутреннюю сторону бедра, там, где кожа тоньше, потом выше, туда, где я ещё мокрая после его пальцев. Стыдно. Ноги хочется свести. Он держит колено и не даёт. Язык ложится на клитор сразу тепло и плоско. Не играет вокруг долго — учит давление. Кружит. Коротко втягивает. Отпускает. Снова. Меня поднимает с простыни. Пальцы входят — один, потом два — уже легче, чем внизу, потому что тело его помнит. Он лижет и двигает пальцами вместе, и оргазм собирается иначе: не резко, а густо, от матки вверх. Я кончаю с его ртом между ног, сжимаюсь на пальцах, кусаю запястье, чтобы не застонать на весь дом. Дрожь идёт долго. Он не отрывается сразу. Я отталкиваю его за волосы, когда становится слишком чувствительно — почти больно, сладко до слёз.

Он снимает футболку, джинсы. Я вижу его целиком и на секунду пугаюсь. Тяжёлый, горячий, у головки влажный, больше, чем казалось через ткань. Беру в руку. Кожа натянута, пульс бьёт в ладонь. Он шипит и кладёт руку поверх моей, показывает ритм, потом убирает — иначе кончит раньше.

Тянется к джинсам на полу. Достаёт фольгу. Смотрит на меня.

— Надену.

Киваю. Смотрю, как он раскатывает презерватив вниз — до основания, пальцем по кругу, проверяет. Резина матовая. Член под ней всё равно выглядит слишком большим. Стыдно, что смотрю так долго. Ещё стыднее, что от этого снова тянет внизу.

— Скажи, если больно.

Киваю.

Ложится между бёдер. Головка упирается туда, где я уже открыта и всё равно узкая. Входит медленно. Жжёт по кругу. Растягивает сильнее пальцев, сильнее языка, сильнее всего, к чему я успела привыкнуть за вечер. Я кусаю его плечо, не подушку — чтобы не кричать. Слёзы на ресницах от напряжения, не от обиды. Полно. Слишком. Он замирает на середине.

— Живая?

— Дальше. Только… медленно.

Входит до конца одним долгим движением. Бёдра встречаются. Я чувствую его целиком, до упора, и на секунду не могу вдохнуть. Больно и тесно сразу. Потом боль тупеет, остаётся давление — глубокое, чужое, моё. Он гладит бедро, целует висок, шепчет имя. Не двигается, пока я сама не киваю и не сдвигаю бёдра.

Движет мелко. Потом глубже. Каждый толчок отдаётся внутри тянущей волной. Я цепляюсь за его спину, ногти на лопатках. Он шепчет только моё имя и больше ничего — ни «моя», ни гадости. Ладонь между нами находит клитор. Кружит мокро, в том же ритме, в каком входит. Жар собирается снова, уже иначе, изнутри, там, где он двигается. Оргазм накрывает тихо и глубоко: я сжимаюсь на нём так сильно, что он стонет мне в шею, и волна идёт от паха к животу, к груди, к пальцам ног. Перед глазами мокро. Я слышу собственный сдавленный звук и его имя, которое не успела проглотить.

Он срывается следом — вжимается до упора, дрожит, пульсирует внутри, стонет мне в шею хрипло, коротко. Я чувствую, как он кончает: горячо, толчками, и от этого сжимаюсь ещё раз, уже слабо, почти плача.

Мы лежим. Он ещё внутри. Пульсирует. Через презерватив тепло всё равно доходит. Я чувствую каждое движение и не отодвигаюсь, пока не становится слишком чувствительно — тогда уже больно-сладко, и я чуть сдвигаюсь.

Он выходит осторожно. Пустота после него резкая. Снимает презерватив, завязывает, не показывая мне. Между ног ноет, тянет, мокро.

На простыне кровь. Не лужа — тёмные мазки там, где были бёдра, и след ближе к середине, смешанный с тем, что осталось от меня. Смотрю дольше, чем нужно. Это я. Это было.

Данила тоже видит. Не шутит и не говорит, что ничего страшного. Берёт футболку с пола, прижимает к простыне рядом, не ко мне. Потом целует плечо.

— Нормально. Так бывает.

Киваю. Горло перштт...

Не говорит «моя». Только дышит в волосы.

Тело сытое и пустое сразу. Грудь ещё помнит его рот. Внутри помнит, как он входил. Я не придвигаюсь к груди. Если придвинусь — завтра будет больнее признавать, что хотела. Кладу ладонь рядом с его рукой. Он не хватает. Просто лежит так же. За окном темнеет. Телефон на тумбочке молчит. Я слушаю его дыхание и своё и не обещаю себе ничего дальше этой комнаты.